Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Секунду. Сейчас гляну. Жди.
Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.
— Рубин-2, на связь, — отозвался наконец Зайцев.
— Слушаю тебя, Рубин-1.
— Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.
— Понял хорошо, — кивнул я. — Можете его прострелить? Прием.
— Прострелить? — Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. — На кой черт?
Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.
— Рубин-2, — ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. — Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.
— Так точно, Рубин-1, — я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. — Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.
— Понял тебя, Рубин-2, — в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. — Тогда ждите. Сейчас все будет.
Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.
— И на кой ляд нам этот салют? — раздраженно глянул на меня Горохов.
— Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, — проговорил я.
Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.
— Не стреляй, шурави! Стой! — голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. — Не надо стреляй!
Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.
— Ты… — начал он, но осекся от удивления.
— Теперь они знают, что они под колпаком, — улыбнулся я, взглядываясь в темноту. — Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.
Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:
— Ну ты даешь, прапор, — хмыкнул он. — Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?
— Тихо, — шикнул на него я. — Дай послушать.
— У нас твой пленники, — кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари — злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.
Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.
— Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! — громко объявил я.
Душман, видимо, решив, что я обращаюсь к нему, что-то неразборчиво закричал с той стороны.
— Рубин-1, — вызвал я Зайцева. — Душманы с нами болтают. Что-то хотят. Мне нужно узнать, что.
— Понял, — ответил тот не сразу. — Направляю вам часть сил второго отделения. Рубин-1, если уболтаешь их сдаться, вот те крест, напишу представление на награду. Конец связи.
Бижоев, единственный во втором отделении, кто шпрехал на дари, появился минут через пять. Он полз к нашей позиции по-пластунски, прижимаясь к земле так плотно, будто хотел в ней раствориться. Рядом с ним двигался ещё один боец из второго отделения — коренастый, но имени его я не знал.
— Т-товарищ прапорщик, — выдохнул Бижоев, когда оказался рядом. Лицо у него было белое, не смотри, что таджик. Даже в темноте видно. Губы бойца дрожали. — Я по приказу товарища лейтенанта прибыл…
— Да потом. Ложись рядом. Горохов, двигайся. Развалился, блин, — я кивнул на место рядом.
Когда Горохов, пыхтя и ругаясь, отодвинулся, а Бижоев улегся на его место, я сказал:
— Дыши глубже. Трясёт тебя, как осиновый лист. Нормально все будет. Не ссы.
Он послушно лёг и проговорил несколько испуганно:
— Я не ссу, товарищ прапорщик.
— Хорошо. У нас тут переговоры намечаются. Скажи ему, — я кивнул в сторону кишлака, — спроси, кто говорит и чего надо.
Бижоев сглотнул, приподнял голову и крикнул в темноту. Голос у него сначала дрожал, но к концу фразы окреп.
Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина, потом тот же молодой голос — теперь злее, отчаяннее. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь в темноту, потом перевёл:
— Его зовут Юнус. Говорит… говорит, что они не хотели стрелять. Это мы пришли на их землю. — Он запнулся. — У него есть пленные, которых мы ищем. Те, что были в машине. Он отдаст их, если мы дадим им уйти.
Горохов рядом хмыкнул — зло, недоверчиво.
— Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, — пробормотал он вполголоса. — Да и брешут, видать. Никого у них нет.
— Скажи ему, — я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, — что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.
Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал — быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.
— Он кричит, что не дурак, — переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. — Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.
— А мы, значит, дураки, да? — зло бросил Горохов. — Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…
— Тихо ты, Дима, — шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. — Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой — БТРы. Если он пленных не покажет — через полчаса от его людей только мокрое место останется.
Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал — неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.
— Да на кой они нам сдались, прапор? — он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. — Пленных этих? Седой тот — дух, враг. Молодой — щенок. А этих, — он мотнул головой в сторону кишлака, — упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?
— Тихо, Горохов, — я похолодел голосом. — Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.
— Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?
Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.
— Не надо, я спрашиваю⁈ — зло зашипел Горохов.
— Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? — спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. — Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение.
