Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Согласен, — я хмыкнул. — Лупят как попало. Сектора не держат. Работают неорганизованно. Их не учили стрелять.
Горохов сплюнул, утёр рот рукавом.
— Ну и хрен с ними! Лишь бы не лезли!
— Не полезут, — согласился я, всматриваясь в россыпь вспышек в темноте. — Давят. Левый фланг зачем-то жмут. А там наших мало. Ни плотности огня, ни возможности обойти. Просто патроны жгут, а толку — ноль. Выиграть ничего не выиграют. Видать… зелёнка какая-то.
Я бросил взгляд на наш фланг. Убедившись, что плотности их огня недостает, рискнул, приподнялся, глянул на правый.
Стрельба с той стороны действительно была беспорядочной. Никакой системы, никакого маневра. Просто орут и палят в темноту, надеясь, видать, задавить огнем. Да только огня не хватало. Они не концентрировали его на наших позициях.
— Наши держатся, — сказал я, снова припадая к земле. — Пусть постреляют. Патроны у них не казённые.
Перестрелка тянулась уже минут пять, может, больше. Моя группа залегла грамотно, огонь вёлся расчётливо — по вспышкам, по звуку. Никто не дёргался, ни намёка на панику.
Пихта со Штыком и Мулой работали слева, Кочубей с Клещом справа, вместе с нами. Горохов, хоть и злой, как собака, а своё дело знал — бил коротко, точно, без лишнего шума. Заставлял вражеских стрелков прятаться в укрытие. Не давал им уплотнить огонь.
Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.
Клещ даже вздрогнул от неожиданности — так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.
А еще — тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы — только длинные, светлые рубахи.
Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить — вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.
— Наши! — крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. — Поддержали!
И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.
Я полез за гарнитурой рации.
— Рубин-1, я Рубин-2! — прокричал я, когда приложил её ко рту и нажал тангетку. — Мы под огнём, почему нет прикрытия⁈
На фоне жуткого воя стрелкового боя даже помехи в динамиках услышать было непросто. Однако потом раздался голос Зайцева:
— Не кипятись, Рубин-2. Вижу врага. Неудобно стоят, суки. Захожу на позицию. Сейчас будет фейерверк.
Я не успел ответить. С другой стороны, с возвышенности, где закрепился Зайцев, подключился второй КПВТ. Вслед за ним снова заговорил и наш.
Перекрёстный огонь тяжёлых пулемётов вбивал духов в землю. Их стрельба сначала стала хаотичнее, потом они заметались, заорали. А спустя несколько мгновений вражеский огонь и вовсе стих.
Когда оба КПВТ отстреляли своими короткими, прицельными очередями, наступила почти полная тишина. Только треск догорающего БТР да шорох осыпающейся земли нарушали её.
Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.
Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.
— Заткнулись, — сказал он хрипло. И добавил матом — забористым, с чувством.
Я молчал. Слушал тишину. Ждал.
Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.
— Чего они там? — спросил Горохов, приподнимаясь.
— Тихо, Дима, — ответил я. — Слушай.
— Может, рванём? — нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. — Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.
Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.
— Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак — тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.
Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.
Приказа зачищать не было. То, что я хотел, — узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.
Я украдкой поморщился.
Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.
— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?
— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.
Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:
— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…
— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.
— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.
— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.
— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.
— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…
— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?
Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.
— Сидят, — проговорил он. — Кажется, спорят о чем-то.
— Боятся они, — добавил я. — Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.
— Да? А по-моему их надо брать. — Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. — Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.
Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики — гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.
— Жить хотят, — ответил я. — Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.
Горохов недовольно засопел.
— Рубин-2, Рубину-1, — я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. — На связь.
— Рубин-1 на связи, — через пару мгновений отозвался Зайцев. — Что там у вас? Пленных нашли? Прием.
— Позже, Рубин-1, — покачал головой я. — Скажи,
