Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Абдур Рахим молчал, обдумывая.
— Сколько человек знает, что сегодня деньги здесь? — спросил он наконец.
— Трое, — ответил Чоудхри без колебания. — Я. Мой старший сын. И тот, кто привёз их из Лахора. Больше никто. Даже мой казначей не знает, куда именно ушли деньги.
— А тот, кто привёз?
— Он уже уехал. Вчера вечером сел на поезд до Равалпинди. У него есть билет и свидетели. Если что-то пойдёт не так, то он будет самым первым подозреваемым. И он это знает.
Абдур Рахим кивнул.
— Когда ждать следующую часть? — спросил он.
— Не раньше марта. Сначала нужно посмотреть, как пройдёт Карачи. Если всё спокойно, то в середине марта придёт вторая. Если начнут трясти — сделаем паузу на два месяца. Ты сам решишь, стоит ли рисковать дальше.
— А если в Карачи задержат?
Чоудхри Сардар Хан посмотрел ему прямо в глаза.
— Тогда мы потеряем только эту часть. И тех, кто вёз. Но цепочка дальше не пойдёт. Ты останешься чистым. Я тебе это обещаю.
Абдур Рахим не ответил. Он просто взял мешок за завязки, поднял. Вес был ощутимый, но терпимый.
Чоудхри встал, подошёл к стене, отодвинул деревянную панель. За ней оказалась узкая дверца, ведущая в переулок за домом.
— Выходи через неё.
Абдур Рахим кивнул.
Перед тем как выйти, Чоудхри положил ему руку на плечо.
— Будь внимателен. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что сейчас время такое — каждый второй думает, что может заработать на чужой ошибке.
— Я знаю, — ответил Абдур Рахим.
Он вышел через потайную дверцу.
Тонга ждала. Мешок положили на сиденье рядом.
Первые десять минут они ехали молча. Потом кучер, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Тяжёлая пшеница нынче пошла, хаджи-сахиб.
Абдур Рахим чуть усмехнулся.
— Да уж, тяжёлая. Но зато чистая.
Старик хмыкнул и больше не говорил.
На старом базаре Абдур Рахим расплатился, закинул мешок на плечо и пошёл дальше пешком. Он шёл неторопливо. Дважды его останавливали знакомые — один раз торговец специями, второй раз владелец ювелирной лавки. Обоим он ответил одинаково: везёт пшеницу племяннику в Шабкадар, тот просил хорошую, без примесей.
Никто не стал задерживаться. Никто не стал предлагать помощь. Мешок с зерном — слишком обычная картина, чтобы вызывать любопытство.
Он прошёл через весь базар, потом свернул в узкий проулок, где торговали старым железом и верёвками. Там сделал небольшой крюк — прошёл через двор старой мечети, где всегда много народу, и вышел уже на другой стороне квартала. Ещё один поворот, ещё один двор, на этот раз частный — его владелец был дальним родственником и никогда не задавал вопросов.
Через полтора часа после выхода из дома Чоудхри Сардар Хана Абдур Рахим уже стоял у чёрного хода собственного дома. Мешок он поставил на землю, достал ключ, открыл дверь.
Внутри его ждал Рам Лал. Слуга даже не посмотрел на мешок — просто посторонился, пропуская хозяина.
Абдур Рахим отнёс мешок в маленькую кладовую за кабинетом, где хранились старые счёта и пустые ящики. Там он развязал бечёвку, убрал грязную мешковину. Под ней лежали аккуратные пачки — по сто рупий в каждой, перевязанные тонкой бечёвкой. Он не стал пересчитывать. Просто переложил пачки в железный сундук, стоявший под половицей в углу. Сундук был старый, обитый жестью, с двумя замками. Закрыв сундук, он положил грязную мешковину обратно на пол, поставил сверху пустой ящик из-под чая. Теперь даже если кто-то зайдёт в кладовую, то увидит обычный хлам.
Он вышел в кабинет, сел за стол, достал блокнот.
Открыл на той странице, где уже стояла предыдущая запись.
Под ней аккуратно, тем же чуть наклонённым почерком добавил:
«31.01. Ч. С. Х. — 21 тыс. Получено. Хранение.»
Закрыл блокнот. Убрал в ящик. Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Пока что всё шло так, как должно было идти.
Глава 14
1 февраля 1938 года.
Абдул Хаким уже сорок дней не появлялся в тех кварталах, где его могли запомнить. Сорок дней он жил обычной жизнью торговца: утром на рынок за товаром, днём работа в маленькой мастерской за домом, вечером — ужин на веранде с детьми. Он не разговаривал с Рашидом, не заходил в чаулы за Кроуфорд-маркетом, не оставлял записок в условленных местах. Только два раза передал короткие сообщения через мальчишку-продавца газет — и то без имён, без подробностей.
Сегодня всё должно было измениться.
Он проснулся в четыре утра. В доме ещё спали. Абдул Хаким достал из-под циновки старый узел, который держал завёрнутым в рогожу уже больше месяца. Внутри лежала одежда, которую он купил в ноябре у старьёвщика за три анны: выцветшая до белёсого лохмотья лунги, драная курта с оторванным воротником, головной платок, когда-то серый, а теперь почти чёрный от копоти и пыли. На ноги он надел стоптанные кожаные чаппалы с оторванным ремешком на левой ноге.
Он переоделся в темноте, не зажигая лампы. Руки действовали автоматически: завязать лунги повыше, чтобы не цеплялась за пятки, обмотать платок так, чтобы закрывал половину лица, опустить плечи, чуть согнуть спину. Когда он посмотрел на своё отражение в маленьком треснутом зеркале над тазом, увидел чужого человека — одного из тысяч бедняков, что каждое утро бредут в порт или на фабрики в поисках полдневной работы.
Аиша проснулась, когда он уже стоял у порога.
— Куда? — спросила она шёпотом.
— По делу. Вернусь к вечеру. Если кто спросит — скажи, что поехал на рынок.
Она не стала задавать лишних вопросов. Только посмотрела долгим взглядом и вернулась к спящему Юсуфу.
Абдул Хаким вышел на улицу. В предрассветной темноте Виле-Парле ещё спал. Он прошёл пешком до остановки пригородных поездов, купил билет третьего класса до Дадара. В вагоне было тесно, пахло потом и табаком. Он сел на пол у двери, подтянул колени к груди и опустил голову.
В Дадаре он сошёл и дальше пошёл пешком. Дорога заняла почти два часа. Он не торопился, часто останавливался, делал вид, что спрашивает дорогу, просил воды у уличных торговцев, сидел на корточках у стены, когда мимо проезжали полицейские патрули на велосипедах. Никто не обращал на него внимания.
К десяти утра он добрался до района Дхарави.
