Криминалист 5 - Алим Онербекович Тыналин
Восемь часов. Ничего.
Половина девятого. Ничего.
Вебер сменился. Пришел Келлер, молодой, молчаливый, с термосом и бутербродами. Занял место у окна, навел бинокль. Затем приехал Бруннер еще более молчаливый, чем раньше.
Без четверти девять я встал размять ноги. Прошелся по комнате. Три шага до стены, поворот, три шага обратно. Как Моро в конференц-зале ФБР неделю назад.
— Сядь, — сказал Моро. — Нервничаешь, видно, вот поешь, это успокаивает.
Он протянул мне плитку шоколада, «Линдт», молочный, купленный в кафе внизу. Я отломил дольку. Шоколад отличный, сливочный, тающий. Швейцарцы делают три вещи лучше всех на свете, это часы, хранение денег в банках и шоколад.
Девять часов. Свет в гостиной Хааса погас. Зажегся на третьем этаже. Спальня. Ложится рано.
Я начал думать, что на сегодня все. Первый день наблюдения, нулевой результат, стандартная ситуация. Терпение. Моро прав, нужно терпение.
Девять четырнадцать.
— Машина, — сказал Келлер.
Я подхватил бинокль. Навел на ворота.
По Аешенворштадт, со стороны центра, медленно ехало такси. Бежевый «Мерседес» 200D, шашечки на крыше, номер базельский. Притормозило. Остановилось точно напротив ворот.
Задняя дверь открылась.
Вышел мужчина. Среднего роста, стройный, в темном пальто. В правой руке небольшой кожаный саквояж, потертый, коричневый, докторского типа, с латунным замком. Расплатился с водителем через окно, коротким жестом, без лишних слов.
Такси уехало. Мужчина повернулся к воротам.
Я навел резкость. Лицо. Темные волосы, густые, зачесанные назад, с заметной сединой на висках. Черты правильные, резкие. Загар, не свежий, не пляжный, загар человека, проводящего время на воздухе круглый год. Скулы высокие. Подбородок крепкий. Возраст около сорока, может чуть меньше, может чуть больше. Одет хорошо, под пальто светлая рубашка, галстук. Ботинки начищены.
Двигался легко, экономно, без лишних движений. Подошел к воротам, нажал кнопку звонка. Подождал три секунды. Консьерж открыл, выглянул. Мужчина произнес несколько слов. Ворота открылись. Вошел. Ворота закрылись.
На третьем этаже особняка Хааса зажегся свет. Потом на втором. Хозяин спустился встречать гостя.
Я повернулся к Моро. Он стоял у второго окна, бинокль прижат к глазам, тело напряжено, застыл, как легавая, сделавшая стойку.
Медленно опустил бинокль. Лицо изменилось. Усталость исчезла, глаза горели, скулы заострились, морщины вокруг рта стянулись.
— Это он, — сказал Моро.
Голос Моро прозвучал тихо, но каждый в комнате расслышал. Келлер оторвался от бинокля. Бруннер, сидевший за столом с отчетами, поднял голову.
— Кто? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Моро. Бинокль прижат к глазам, голос изменился, напряженный, низкий. — Не Риттер. Не Коннор. Лицо незнакомое. Но саквояж и манера двигаться выдают профессионала. Курьер. Третье звено в цепочке.
Я подхватил второй бинокль. Навел на ворота.
Бруннер встал из-за стола. Подошел к окну, молча, встал рядом с Моро. Смотрел на особняк. Лицо каменное.
— Берем, — сказал Бруннер. Коротко, без вопросительной интонации.
— Нет, — сказал я.
Бруннер повернулся ко мне. Глаза холодные, скулы напряглись.
— Объясните.
— Если войти сейчас, пока гость только сел в кресло и обменивается любезностями, мы возьмем двух человек за чашкой кофе. Саквояж может оказаться пустым. Камень в кармане пальто, но пальто уже на вешалке в прихожей, и любой адвокат скажет, что гость понятия не имел, что лежит в кармане. Хаас скажет, что принимал знакомого. Денег на столе нет. Бриллианта на столе нет. Суд вернет обоих домой через сорок восемь часов после задержания.
Бруннер молчал. Слушал.
— Нужно дать передаче состояться, — продолжил я. — Камень на столе, деньги рядом, продавец и покупатель в одной комнате. Тогда это будет поимка с поличным. Неопровержимые доказательства, подойдут для любого суда.
— Сколько ждать? — спросил Бруннер.
— Минут семь-десять. Курьер вошел, сел, выпил с Хаасом первый глоток. Потом достанет камень, покажет. Хаас осмотрит, возможно, проверит лупой. Одобрит. Выложит деньги. В этот момент мы и войдем.
Бруннер посмотрел на часы.
— Семь минут, — сказал он. — Ни минутой больше.
Моро стоял у окна, бинокль прижат к глазам. Не двигался, не говорил. Ждал.
Я тоже ждал. Смотрел на тени за шторами гостиной. Две фигуры. Одна сидела, другая стояла, наклонившись к столу. Что-то доставали, раскладывали. Саквояж раскрыт. Движения рук, неторопливые и осторожные.
Две минуты.
Стоящая фигура выпрямилась. Сидящая наклонилась вперед. Осматривает. В руке что-то маленькое, поднесенное к глазам. Лупа? Камень?
Четыре минуты.
Обе фигуры сели. Одна потянулась к чему-то сбоку. Выдвижной ящик стола? Шкатулка?
Шесть минут.
— Достаточно, — сказал Бруннер.
Повернулся к Келлеру.
— Вебер и Майер к парадному входу. Келлер к заднему. Я иду первым. Задержание по подозрению в приобретении краденого имущества, in flagranti. Ордер не требуется.
In flagranti. С поличным. По швейцарскому закону задержание при очевидном преступлении допускается без ордера. Бруннер подготовил правовую основу заранее, еще в Берне, согласовав квалификацию с прокурором.
Келлер взял рацию.
— Пост-два, внимание. Задний выход, немедленно. Пост-три, к парадному.
Подтверждения. Треск, голоса.
Мы спустились по лестнице. Быстро, но без бега. На улице прохладный ночной воздух, горели фонари, царила тишина. Бруннер шел впереди, шаги точные и размеренные. Двое агентов за ним. Мы с Моро следом.
Тридцать ярдов до ворот. Калитка закрыта.
Бруннер нажал кнопку звонка. Консьерж выглянул, увидел Бруннера. Тот показал удостоверение, произнес одно слово:
— Polizei.
Консьерж открыл. Лицо бледное и растерянное.
— Тихо, — сказал Бруннер по-немецки. — Никаких звонков наверх. Оставайтесь здесь.
По дорожке к парадной двери. Бруннер не стучал. Повернул ручку. Дверь открыта, консьерж не запер после прихода гостя.
Вестибюль. Тишина, мрамор, люстра. Запах хорошего табака, трубочного, сладковатого.
Лестница наверх. Ковровая дорожка глушила шаги. Второй этаж. Свет из-под двери гостиной.
Бруннер остановился у двери. Прислушался, постоял секунду. Потом взялся за ручку и открыл.
Гостиная. Высокий потолок, обои темно-зеленые, картины в золотых рамах. Книжные шкафы, камин, два кожаных кресла. Журнальный столик из полированного дерева.
На столике раскрытая коробка, бархатная, темно-синяя, размером с ладонь. Внутри, на белом атласе, камень. Голубой огонь в теплом свете настольной лампы. «Персидская звезда». Даже с расстояния пяти ярдов свет преломлялся в гранях, рассыпался мелкими радужными вспышками по потолку и стенам.
Хаас сидел в кресле справа. Длинное лицо, залысины, очки в тонкой оправе сползли на кончик носа. В правой руке ювелирная лупа, десятикратная, складная, хромированная. Только что рассматривал камень. Рот чуть приоткрыт, как у человека, застигнутого на середине выдоха.
