Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев
Геринг удовлетворённо хмыкнул.
— Именно так и нужно. Чтобы болело долго. Чтобы каждый день приходили новые гробы. Чтобы Иден выглядел слабаком, который не может удержать империю.
Он взял со стола две маленькие стопки и разлил в них бурбон. Пододвинул одну Ланге.
— Пей до дна.
Они выпили. Бурбон прошёл по горлу горячим, чуть сладковатым потоком.
Геринг обрезал новую сигару, зажёг её и выпустил дым в сторону камина.
— С этого момента ты — мои личные глаза и уши в Абвере по индийскому направлению. Всё, что касается подготовки, всех агентов, всех каналов связи — докладываешь мне напрямую. Никаких отчётов через Канариса, никаких бумаг, которые могут попасть к кому-то ещё. И главное — никаких утечек. Ни единого слова за пределами этого кабинета.
Он подмигнул.
Ланге кивнул.
— Понял, господин рейхсканцлер.
Геринг налил ещё виски — теперь уже в те же бокалы, из которых пили коньяк.
— Хорошо. Тогда продолжим.
Он сделал глоток и вдруг рассмеялся — громко, от души.
— А теперь скажи честно: сколько ещё, по-твоему, продержится наш блестящий союзничек Муссолини?
Ланге отпил виски.
— Без нас — он почти ничего из себя не представляет. Дуче может кричать с балкона сколько угодно, устраивать парады, маршировать. Но когда дело доходит до войны, у него сразу заканчиваются деньги, бензин и патроны. Если мы перестанем поставлять уголь, сталь и технологии, то через пять лет, а скорее всего раньше — через три-четыре — у Италии не останется даже Африки. Абиссиния — это их потолок, и то только потому, что мы закрывали глаза на газ и давали кредиты.
Геринг улыбнулся шире.
— Точно подмечено. Дуче — это красивый мундир, громкие лозунги и пустой кошелёк. Но пока он нам нужен. Пусть отвлекает французов на Средиземном море, пусть угрожает британцам в Египте, пусть машет саблей. А мы будем делать настоящее дело.
Он потянулся к бутылке арманьяка, налил в оба бокала по небольшой порции — попробовать.
— Всё пока идёт так, как надо, Ланге. Всё складывается в одну картину.
Полковник посмотрел на рейхсканцлера. В словах Геринга звучала абсолютная уверенность, но Ланге не до конца понимал, какая именно картина складывается в голове у этого человека. Он просто кивнул.
— Рад слышать, господин рейхсканцлер.
Геринг поднял бокал.
— Хватит разговоров. Давай выпьем. По-настоящему.
Они чокнулись. Выпили. Арманьяк оставил на языке привкус сухофруктов и старого дуба.
Геринг нажал бронзовую кнопку звонка. Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.
— Закуски. Как обычно. Жареные колбаски, копчёную грудинку, ветчину, три сорта сыра — самый лучший, который найдёте. Квашеную капусту, солёные огурцы, баварскую горчицу в горшочках. Хлеб — ржаной и белый. И пиво — «Патценштайнер», холодное, десять литровых кружек. Быстро.
— Будет исполнено.
Слуга вышел.
Геринг взял новую сигару, обрезал кончик, зажёг. Дым поплыл к потолку медленными кольцами.
— Знаешь, Ланге, большая политика похожа на хороший ужин в охотничьем домике. Сначала подают маленькие острые закуски — чтобы разогреть аппетит. Потом суп — густой, наваристый. Потом основное блюдо — кабан, оленина, фазан. А в конце — десерт и крепкий кофе. И каждый раз кажется, что уже хватит, а потом приносят ещё одно блюдо, и ты ешь дальше, потому что вкусно.
Ланге слегка улыбнулся.
— А мы сейчас на каком этапе ужина?
Геринг расхохотался.
— На этапе самых вкусных закусок. Тех, от которых невозможно отказаться.
Слуга вернулся с двумя большими подносами. Жареные колбаски ещё шипели, грудинка блестела от жира, сыр лежал аккуратными треугольниками, квашеная капуста лежала в миске, огурцы были размером почти с кулак. Запотевшие кружки пива стояли ровным строем.
Геринг махнул рукой.
— Оставь нас. Дверь закрой. Меня нет ни для кого до конца дня.
Слуга поклонился и исчез.
Геринг наколол вилкой кусок колбасы, обмакнул в горчицу, съел с явным удовольствием.
— Ешь, Ланге.
Полковник взял кусок ржаного хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил холодным пивом.
Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.
— Вот так лучше. Теперь ты хотя бы похож на нормального человека.
Они ели и пили. Разговаривали неторопливо — о том, как британцы будут перебрасывать подкрепления через Суэцкий канал, о том, сколько дивизий им придётся снять с Палестины и Малайи, о том, как газеты «Таймс» и «Дейли мейл» будут печатать фотографии сожжённых бунгало и убитых английских офицеров.
Геринг подливал — то возвращался к коньяку, то к виски, то к бурбону, то пил пиво. Ланге пил ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать разговор.
За окнами уже сгущались сумерки. Камин горел, отбрасывая тёплые отблески на стены.
Геринг откинулся в кресле, держа в руке почти пустую кружку.
— Май в Индии станет хорошим уроком для Лондона. Не смертельным. Просто очень болезненным. А потом посмотрим, что будет дальше. В Европе тоже назревает кое-что интересное.
Ланге поднял бокал.
— За хороший урок.
Они выпили.
Геринг налил ещё бурбона — теперь уже в маленькие стопки.
— И за то, чтобы никто никогда не узнал, кто именно поднёс спичку к этому большому костру.
Ланге кивнул и выпил. Сигара медленно догорала. Бутылки пустели одна за другой.
Глава 2
9 марта 1938 года. Токио.
Вечер 9 марта выдался на редкость ясным и тёплым для начала весны. Зима в этом году сдалась без долгой борьбы: уже в конце февраля снег сошёл с крыш, а в первых числах марта улицы Токио наполнились запахом первых цветов. В кварталах Гиндзы и Асакусы вишнёвые деревья раскрыли бутоны раньше обычного — не сплошным облаком, как в апреле, а отдельными розоватыми пятнами на ветвях. Лепестки падали медленно, по одному-два за раз, и ветер подхватывал их, кружа над тротуарами, над крышами рикш, над головами прохожих. Многие мужчины уже ходили в расстёгнутых пальто или вообще без них, перекинув верхнюю одежду через руку. Женщины чаще надевали лёгкие хаори поверх кимоно, а школьники бежали домой без шарфов, громко переговариваясь.
Кэндзи получил записку от Сато Такаси три дня назад. Такаси — старый университетский приятель, теперь служащий в торговом доме Мицуи, — написал ему: «9 марта у меня день рождения. Соберёмся дома, в Нэрима, узким кругом. Жена приготовит вкусные блюда. Выпьем сакэ. Приходи к семи. Не отказывайся. Хочу тебя увидеть». Кэндзи ответил открыткой в тот же вечер — согласился.
После разговора с Хаяси из министерства
