Время наступать - Петр Алмазный
Грибник усмехнулся:
— Именно так, Георгий Константинович. Только взять его должны, все-таки не разведчики с особистами, а мои люди.
— Хорошо. — Я подошел к столу, взял кружку с остывшим чаем, отхлебнул. — Действуйте, товарищ Грибник. И помните, нам нужен этот человек живым. И нужна информация, которой он владеет.
— Будет сделано, Георгий Константинович.
Грибник вышел. Я остался один, глядя на карту, где на позициях 13-й армии Филатова сейчас, наверное, уже готовились к ночному патрулированию. Люди в плащ-палатках, с автоматами и рацией, которые должны были взять того, кто шел по мою душу.
— Сироткин! — крикнул я. — Связь с командармом Филатовым.
Адъютант, прихрамывая, подошел к телефону. Через минуту протянул трубку.
— Генерал-лейтенант Филатов на проводе, — раздалось в наушнике.
— Петр Михайлович, — сказал я. — У тебя на участке сегодня-завтра могут появиться гости. Точнее — гость. По документам Владимир Сергеевич Воронцов, путеец из формирований НКПС, якобы, отставший от части.
— Понял вас, Георгий Константинович.
— Возьмут его мои люди, но ваши особисты и разведчики должны зафиксировать факт перехода линии фронта, взять под наблюдение и обеспечить, чтобы никто моим не помешал.
— Ясно, товарищ командующий. Сделаем.
— Действуйте.
Прифронтовая полоса, нейтральная зона между советскими и немецкими позициями. 8 августа 1941 года.
Воронцов шел уже третий час, время от времени замирая и опускаясь на землю. Почва была влажной, холодной, пахла прелыми листьями и еще чем-то кислым, въедливым. Где-то впереди, в темноте, находились позиции русских. Позади, за лесом, остались немцы.
Он в очередной раз замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко ухала артиллерия, уже непонятно чья. В кармане гимнастерки лежали документы на его собственное имя. Все что было на инженера-путейца Вебера, осталось в старом доме.
Сейчас при нем было все, что нужно, чтобы убедить русских, что он свой… Воронцов усмехнулся в темноте. Какой же он свой? Он — немецкий агент, идущий, чтобы нагадить своей Родине еще больше…
Впереди хрустнула ветка. Воронцов замер, вжался в землю. Кто-то шел. Осторожно, крадучись, как ходят те, кто знает, что ночью в прифронтовом лесу можно умереть, даже не заметив сего прискорбного факта.
— Стой! Руки вверх! — негромко приказали по-русски.
Агент был готов к этому, но все равно вздрогнул. Он выпрямился, поднимая руки.
— Топай сюда!
Воронцов зашагал на голос, подняв руки еще выше. Из темноты выступили трое. В плащ-палатках, с автоматами, не знакомой агенту конструкции. Один подошел ближе, посветил фонариком в лицо.
— Ты кто такой? Откуда?
— Красноармеец отдельного железнодорожно-эксплуатационного батальона Воронцов, — откликнулся агент. — От своих отбился, когда бомбили станцию.
Фонарик скользнул по лицу, по гимнастерке, галифе, ботинках с обмотками.
— Документы есть?
— Есть.
Воронцов медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул клапан нагрудного кармана, достал красноармейскую книжку, протянул. Старший группы взял документы, повертел, поднес к фонарику.
— Воронцов? — переспросил он. — Путеец?
— Путеец, — кивнул Воронцов.
— Русский, говоришь? — Старший хмыкнул. — Ладно, путеец. Пойдешь с нами. Там разберутся.
Его обыскали, отобрали справку о ранении, завязали глаза и повели. Воронцов шел, спотыкаясь о корни, и думал о том, что ничего еще не кончилось. Если Скорцени сработал качественно, проверят и отправят на фронт. А ему главное, благополучно пройти проверку.
Через час его привели в какую-то землянку, сняли повязку. Тусклый свет керосиновой лампы, стол, два стула. За столом сидел человек в форме летчика, но это вполне мог оказаться сотрудник государственной безопасности.
— Садитесь, герр Вебер, — сказал он по-немецки, без акцента. — Или мне лучше называть вас Воронцовым?
Агент почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Берлин, штаб-квартира гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 8 августа 1941 года.
Кабинет Генриха Мюллера на Принц-Альбрехт-штрассе был местом, где даже стены, казалось, умели молчать. Тяжелые портьеры, массивная дубовая мебель, ни одного лишнего предмета — только стол, кресла, сейф в углу и портрет фюрера на стене.
Даже часы здесь тикали приглушенно, будто боялись потревожить хозяина. Мюллер сидел за столом, перебирая донесения от своих агентов в частях вермахта. В последние дни информация из России была на редкость удручающей.
Гудериан разбит, Гёпнер остановлен, Клейст зарылся в землю под Минском. Русские, которых должны были раздавить за две недели, стояли насмерть и даже контратаковали. И во всем этом, везде, на каждом участке, в каждой сводке фигурировала одна и та же фамилия.
Групеннфюрер отложил бумаги, снял очки, устало потер переносицу. Напротив, вытянувшись в струнку, стоял Отто Скорцени. Австриец старался держаться уверенно, но Мюллер знал, что этот человек уже однажды провалил дело с Жуковым.
— Агент отправлен? — спросил шеф Гестапо, не глядя на него.
— Так точно, группенфюрер. К этому часу он уже в районе Минска. Проводник ведет его к линии фронта.
— Легенда?
— Русский военнослужащий Владимир Воронцов. Документы на подлинных советских бланках. По ним он — красноармеец-железнодорожник, отставший от своей части при отступлении. В вещах — красноармейская книжка, справка о ранении, письма из дома. Все, что нужно, чтобы легализоваться.
— Оружие?
— Без оружия. У отставшего от своих путейца его вполне может не быть.
Мюллер наконец поднял глаза. Холодные, немигающие, они смотрели на Скорцени так, будто видели его насквозь.
— Вы уверены в этом человеке? — спросил он тихо.
— Абсолютно, группенфюрер. Воронцов — русский эмигрант. Его отец, полковник Семеновского полка, расстрелян большевиками в 1919-м. Мать умерла в Берлине в 1938-м, ненавидя красных до последнего вздоха. Ненависть к советской власти в нем поселилась с молодых лет. Он пойдет до конца.
— Ненависть — плохой советчик, — заметил шеф Гестапо. — Она затуманивает разум. Нам нужен не фанатик, а исполнитель. Холодный, расчетливый.
— Он и есть исполнитель, группенфюрер. Прошел подготовку в нашей школе. Стреляет, владеет приемами рукопашного боя, умеет работать с документами. Психологически устойчив. Я проверял его лично.
Мюллер помолчал, обдумывая услышанное. Потом встал, подошел к карте, висевшей на стене. Восточный фронт. Минск. Смоленск. Москва. Там, за линией фронта, за Днепром, засел человек, который меньше, чем за два месяца переломил ход войны.
Он уничтожил 2-ю танковую группу. Сильно потрепал 3-ю. Из-за него, задуманный Гитлером блиц-криг стремительно превращается в череду приграничных стычек. Этого человека фюрер ненавидел больше, чем Сталина.
— Что вы думаете о Жукове, Скорцени? — спросил шеф Гестапо.
Гауптшарфюрер на секунду замялся, но потом ответил:
— Он опасен, группенфюрер. Он мыслит не по шаблону. Он умеет ждать и умеет бить, когда его не ждут. Он победил Гудериана, который считался лучшим танковым стратегом Рейха.
— Значит, вы признаете свое поражение?
— Я признаю, группенфюрер, что недооценил противника, но это поражение научило меня. Теперь я знаю, как он думает. И я знаю, как его
