Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

Шмель обвёл взглядом присутствующих в сарае.

— Кроме вас кто знает?

— Никто.

— Сколько времени прошло?

— Меньше часа.

Шмель сжал бумажку, но не смял.

— Живой Самат?

Я вместо ответа кивнул.

Шмель прикрыл глаза на секунду, потом выдохнул и заговорил уже спокойнее, жёстко и по делу:

— Если точка живая, у нас не так много времени. Потом пацана сдёрнут.

Шкет нахмурился.

— В смысле сдёрнут?

Шмель перевёл взгляд на него.

— В прямом. Таких в одном месте долго не держат. Даже если всё прошло гладко, на рынке тишина и никто не знает, что Самат пропал из игры. На одной точке долго не сидят. Это не квартира тёти Зины, — хмыкнул он.

Шкет медленно кивнул. До него дошло. Шмель всё больше успокаивался — видимо, браток успел себя накрутить и переживал, что всё пойдёт через одно место. Мы грохнем Самата или поднимем шум, и тогда всё превратится в кашу с непредсказуемыми последствиями. Я мог его понять — всё-таки сидеть в четырёх стенах, когда вокруг происходит такое, удовольствие сомнительное.

— Что за точка, ты знаешь? — я указал на лист с адресом.

Шмель помолчал, будто решал, насколько глубоко уже увяз сам. Потом всё-таки ответил:

— Знаю, там старый частный дом на отшибе. С улицы — будто обычная халупа, двор закрыт, забор кривой, в окне грязная занавеска, а внутри питомник для разведения бойцовских собак, — пояснил он.

— Охрана есть?

— По-разному. Обычно один снаружи, один внутри. Собачьи бои — тема денежная, да и кому надо, место знает, и ребята эти. Занимаются уважаемые, — Шмель как-то разочарованно вздохнул. — Не думал, что они с татарами вась-вась.

Я внимательно выслушал. В этой жизни мне не доводилось бывать в этой дыре, а вот в прошлой доводилось. Поэтому что за место этот дом на отшибе, я знал достаточно хорошо. Ребята там были правда опасные, и собачки дюже злые.

Что касается перевода пацана в другое место — Шмель был абсолютно прав. Никто долго не станет держать пацана в одном месте.

— Перед переводом что делают? — уточнил Рашпиль.

— Да ничё особенного — убеждаются, что ничего не качнулось. Потом или ночью дёргают, или под утро, когда народ сонный и никто по дворам не шарится. Могут пустить пустую машину для отвода глаз. Могут, наоборот, сперва убрать лишних, а уже потом вынести пацана. Под шум псарни можно что угодно делать. Шум, лай, вонь, соседи привыкают и перестают слушать.

Я кивнул. Ситуация была более-менее ясная.

— Разведка нужна сейчас, — сказал я.

— Нужна, — подтвердил Шмель. — Только до темноты там не вариант светиться.

Он договорил и резко обмяк, будто всё это время держался на одном упрямстве, а теперь силы снова кончились. Лицо у Шмеля опять стало серым.

— Я думаю, что за это время как раз очухаюсь… — вздохнул Шмель. — И к вечеру мы туда заглянем.

Я медленно покачал головой.

— Нет, пойдём без тебя.

— Я сам…

— Нет, — оборвал я. — Ты сейчас сам только до ворот дойдёшь и красиво там рухнешь. Разведку проведу я.

Шмелю это не понравилось. По глазам было видно. Но спорить дальше у него уже не было сил. Он посмотрел на меня исподлобья, потом откинулся к стене.

— Ладно. Только не суйтесь в лоб…

— Разберёмся, — я легонько хлопнул его по плечу. — Ты главное в себя приходи, потому что очень скоро твоя помощь действительно понадобится.

Шмель уже уходил обратно в сон. Слишком много сил отдал, а тело всё ещё не восстановилось.

Я переглянулся с пацанами. Все думали об одном и том же: адрес горел, времени было мало, а ошибиться теперь стоило слишком дорого.

— Будьте готовы, — сказал я пацанам.

Я видел в глазах своих парней настороженность. Никто не боялся, в этом возрасте страх обычно менее выражен или вовсе притуплён юношеской бравадой. Но все понимали, что впереди нас ждёт отнюдь не неприятная прогулка. Однако сдавать назад никто из моих не собирался.

Пацаны начали расходиться, не задав мне ни единого вопроса. Всё и так было кристально ясно.

И тут же, будто мало нам было одного пожара, подвалил второй. Игорь, который всё это время молчал и слушал, подошёл ко мне ближе и сказал негромко:

— Тут ещё одно, Валер. Похоже, нездоровые движения пошли среди бывших рашпилевских.

— Где?

— Во дворе, — вздохнул Игорь. — И не просто языками мелют. И Клёпа… предал, падла!

— Пойдём, покажешь.

Мы вышли из сарая и остановились в тени у стены, не лезя сразу на свет.

Во дворе, ближе к корпусу, кучковались бывшие рашпилевские. Стояли вроде бы вразвалку, без явного кипиша, но по тому, как держались ближе друг к другу и как крутили головами, было ясно: щупают, где качнуть.

И Клёпа был там же. Тёрся внутри кружка, кивал, что-то подбрасывал, руками водил и скалился своей скользкой улыбочкой, будто давно уже снова был среди своих.

Игорь рядом со мной весь подобрался. Я даже не смотрел на него — и так чувствовал, как его от злости распирает.

— Вот, — процедил он. — Видишь, гнида чего творит?

— Вижу.

— Я тебе сразу говорил, Валер. Гнида. Такую один раз прощают — она потом в обе стороны начинает стелить.

Я молчал, не отрывая глаз от двора.

Игорь шагнул чуть ближе, не скрывая раздражения:

— Его сейчас надо ломать. Прямо здесь. При всех. Чтоб никто не решил, что можно тереться с Гусём, а потом как ни в чём не бывало обратно под тебя заходить.

— Не сейчас, — сказал я.

Игорь резко повернул голову:

— А когда?

— Я сказал — не сейчас.

Он зло втянул воздух через нос.

— Вот из-за такого дерьмо и растёт, Валер. Сегодня промолчишь — завтра полдетдома начнёт хвостом крутить.

— Не учи меня, — спокойно сказал я. — Я сам решу, когда его пресекать.

Игорю это не понравилось ещё сильнее. По лицу было видно — для него тут всё уже ясно: крысу надо давить сразу, иначе потом за это придётся платить.

— Смотри сам, — бросил он наконец. — Только потом не говори, что не видел.

Он развернулся и ушёл обратно к сараю. Со мной он не согласился ни на грош.

Я остался один в тени и ещё с полминуты смотрел во двор. Клёпа крутился среди бывших рашпилевских уже не так уверенно. После ухода Игоря он пару раз покосился в мою сторону, потом что-то быстро бросил тем, с кем тёрся, и отвалил в сторону корпуса, в темноту, за угол.

Я не пошёл за ним. Постоял ещё немного, глядя на окна. Внутри детдома всё вроде бы было как всегда: слабый