Время наступать - Петр Алмазный
Полковые писаря уже заполняли наградные бланки для отличившихся, офицеры тайком пили за победу, предвкушая триумф. А теперь все они сидели в этих вонючих окопах, под непрерывным обстрелом, без горячей пищи, без ротации и надежды.
— Ганс, — Штайнер понизил голос до шепота. — Ты знаешь, какй вчера слушок из тыла пришел?..
— Откуда мне знать? Я третьи сутки из окопа не вылезаю.
— Соседний полк, говорят, отказался идти в атаку. Просто легли и не пошли. Командира полка сняли, десятерых расстреляли перед строем.
Ефрейтор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Расстреляли своих. За то, что не хотели умирать за фюрера. Прежде о таком слыхать не приходилось. Если уже сейчас творится такое, что же дальше будет?
— А что им оставалось? — сказал он тихо. — Там, впереди, русские окопались так, что не подойти. Мины, пулеметы, артиллерия. А у нас поддержки нет. Самолеты не летают, русские их посшибали. Танки горючего ждут не первый день. Пехота тает, как снег в предгорьях Альп.
— Молчи, — оборвал обер-ефрейтор. — За такие разговоры…
— Что — за такие разговоры? Расстреляют? Так все равно расстреляют. Или здесь, или там.
Они замолчали. С востока донесся низкий, тяжелый гул. Это запели русские «катьюши». Штайнер и Мюллер вжались в дно окопа, закрыв головы руками. Через минуту воздух взорвался воем и грохотом.
Снаряды рвались где-то совсем рядом, засыпая их землей и осколками. Когда обстрел стих, обер-ефрейтор поднял голову, отряхнулся. Рядом, метрах в двадцати, кто-то кричал — истошно, нечеловечески. Кричал долго, потом затих.
— Еще один, — сказал Штайнер.
— Кого-нибудь из наших?
— Не разобрал. Да какая разница? Все равно наших не наших уже не отличишь.
Рассвет наконец наступил. Серый, холодный, с мелким дождем, который моросил уже третьи сутки, сменив адскую жару. В окопах хлюпала вода, бинты промокли насквозь, патроны отсырели. Хорошо хоть русские не атакуют.
Кстати, почему они не атакуют? Неужто тоже сидят в своих окопах и ждут. Чего? Того, что немцы выдохнутся, что кончатся их последние резервы, или, когда к ним, русским, придет подкрепление из-за Днепра?
— Штайнер, — сказал Мюллер, глядя на восток. — Как думаешь, мы когда-нибудь увидим снова фатерлянд?
— Увидим, — усмехнулся обер-ефрейтор. — Если будем отступать достаточно быстро.
Он закурил последнюю сигарету, протянул ее товарищу. Тот поспешно затянулся, не чувствуя, как горький дым обжигает горло. Надо было накуриться впрок. Не факт, что интенданты вскоре подбросят еще табачку. Скорее, прикурить им дадут русские.
— А помнишь, как мы входили в Чехословакию? — мечтательно спросил ефрейтор. — Как нас встречали цветами?
— Помню. И Францию помню. И все думали — вот она, победа. А теперь… — Штайнер махнул рукой в сторону русских позиций. — Теперь мы сидим в этой дыре и молимся, чтобы они не пошли в атаку.
— Они не пойдут. Им тоже тяжело.
— Тяжело? — Штайнер покачал головой. — Ты посмотри на них. Они воюют, как черти. У них нет ничего, кроме винтовок и гранат, а они лезут под танки. У них нет самолетов, а они сбивают наши. У них нет еды, а они держатся. Им всегда тяжело, но они не сдаются.
Мюллер промолчал. Вспомнил вчерашнюю атаку, когда русские ополченцы, старики и мальчишки, с голыми руками бросались под гусеницы. Вспомнил, как один из них, уже раненный, все равно полз вперед с гранатой в руке.
Вспомнил, как его — мальчишку лет семнадцати — немецкие гренадеры застрелили в десяти метрах от окопа. На это они мастера, вдруг с ожесточением подумал однофамилец шефа Гестапо, мальчишек да стариков расстреливать.
— Знаешь, — тихо сказал он, — я больше не хочу воевать.
Штайнер посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:
— Мы все не хотим, Ганс, но выбора у нас нет.
Временный штаб Западного фронта. 5 августа 1941 года.
Я смотрел, как Сироткин, кряхтя от боли, но стараясь не подавать виду, усаживается на табурет. Костыли прислонил к стене, пододвинул к себе телефонный аппарат, проверил, работает ли. Вошел красноармеец, принес горячий чайник и кружку.
— Чаю хоть попей, — сказал я. — Вид у тебя, сержант, как у того воробья, что всю ночь под дождем просидел.
— Успею, товарищ командующий. Вы пейте, — откликнулся адъютант, который уже крутил ручку телефона, вызывая штаб 19-го мк. — «Третий», «Третий»! Я — адъютант товарища «Первого»! Доложите обстановку!
Из трубки донеслось неразборчивое кряхтение. Сироткин слушал, кивал, потом повернулся ко мне:
— Связь с Фекленко восстановлена. У него все спокойно. Немцы ночью не лезли, только разведка. Одного языка взяли, сейчас допрашивают.
— Хорошо. А что с Кондрусевым?
Он снова покрутил ручку, запросил сведения, выслушал, потом сказал:
— В 22-м тоже все в порядке, но нет связи с соседями. Линия порвана, послали связистов чинить.
Я кивнул. Временный штаб — три палатки, поставленных впритык, между соснами, несколько ящиков вместо столов, груда катушек с проводом и новенькая рация из запасов. Работа уже кипела во всю. Люди делали свое дело, несмотря ни на что.
Сироткин снова крутанул ручку:
— «Шестой»! «Шестой»! Я — адъютант товарища «Первого»! Что у вас?
Из трубки донеслось что-то бодрое. Сержант слушал, и лицо его постепенно светлело.
— Товарищ командующий! — доложил он, зажав микрофон ладонью. — Лукин докладывает, что 16-я армия полностью развернута на позициях! Люди окопались, артиллерия на местах, связь с соседями налажена. Просит разрешения выслать разведку в сторону немецких тылов.
— Передай, что разрешаю. И пусть держит связь с Филатовым. Если немцы попрут, должны действовать сообща.
— Есть, передать!
Сироткин застрочил в бланк, записывая приказ. Я смотрел на него и думал о том, что такие, как он, — вот настоящая сила. Не танки, не пушки, не самолеты. А люди, которые после бомбежки, со сломанными пальцами, приходят и говорят: «Прибыл для продолжения службы».
За пологом палатки послышался шум мотора. Я вышел наружу. Подъехала «эмка», вся в пыли, с помятым крылом. Из нее выбрался еще один сюрприз. Генерал-лейтенант Маландин, собственной песоной, бледный, с забинтованной головой, но на ногах.
— Герман Капитонович! — я шагнул к нему. — И вы туда же! Неужто врачи отпустили? Как вы себя чувствуете?
— Чувствую себя в порядке. Легкая контузия. Врачам и без меня дел хватает, — отрезал начштаба. — А здесь я нужнее.
Он обвел рукой развороченный лес, дымящиеся руины блиндажа, суетящихся людей.
— По дороге узнал. Связь с Коробковым восстановлена. На Березине тихо. Клейст, видимо, тоже зализывает раны.
— Ладно… Лукин уже должен быть на позициях. Да и сибиряки подтянутся. — Мы вошли в палатку. Сироткин попытался вскочить, но я махнул рукой, чтобы сидел. Повернулся к карте, которая висела на деревянном щите, прибитом к столбу. — Смотрите
