Без права на второй заход - Алексей Хренов
Лёха вернулся к столу, взял карандаш, сделал вид, что продолжает писать, и тут зашипела рация.
Голос с КП был спокойный, почти скучающий — как будто речь шла не о налёте, а о погоде. С севера шли самолёты противника.
Лёха замер на секунду, глядя в пустоту перед собой.
Где-то там, в этом чистом, аккуратном небе, его самолёт с другим наездником уже разворачивался на перехват.
Вторая половина июля 1940 года. Валлетта, Мальта.
За неделю Лёха сдулся.
Не в смысле морального облика или, не дай бог, внезапно обретённой склонности к унынию — с этим у него как раз всё было в полном порядке. Сдулся он самым прозаическим образом: похудел, осунулся, стал как-то резче в скулах, будто его кто-то аккуратно подтянул и перетянул заново.
Выяснилось, что у него с девушкой, как это ни странно, оказались совершенно слабосовместимые расписания жизни.
Лёха просыпался в четыре утра — не потому что любил утро, утро он ненавидел всеми фибрами своей морской души, а потому что служба не спрашивает. Он поднимался, как человек, которого заранее обманули, умывался водой, ещё не успевшей нагреться до состояния кипятка, и нёсся на аэродром. Там, если везло, удавалось пристроиться на мешках под крылом и урвать ещё час-полтора сна — тяжёлого, рваного, с моторами в ушах и песком на зубах.
Она вставала ближе к полудню.
Не из вредности, не из принципа — просто так было устроено её существование. К тому времени, когда Лёха уже успевал взлететь, сесть, поругаться с механиком, снова пприготовиться взлететь, она только открывала глаза и, судя по выражению лица, имела полное моральное право не спешить никуда вообще.
После вылетов, если его не ставили в ночную смену, Лёха начинал вторую часть своей службы — любовную.
Он добирался в город на перекладных, иногда цеплялся за попутные машины, иногда просто шёл пешком. Полтора часа — по жаре, по пыли, между каменных стен, которые к вечеру начинали отдавать накопленное за день тепло с такой щедростью, будто хотели окончательно его добить.
Клуб «Утренняя Звезда» встречал его шумом, дымом и тем самым ощущением, что здесь время идёт по каким-то своим законам и ко времени не имеет никакого отношения.
Он сидел, иногда пил, слушал музыку, которая к середине ночи начинала сливаться в один непрерывный гул, и ждал, пока всё это закончится.
Ближе к двум, иногда и к трём часам, программа наконец сходила на нет, люди редели, и наступал тот самый короткий промежуток, ради которого, по всей видимости, всё это и затевалось.
Период единения.
Короткий, как передышка между вылетами, и примерно с тем же ощущением — что сейчас отпустит, а потом снова впрягаться.
Лёха поднимался, натягивал на себя рубашку, смотрел на часы и без особых иллюзий выходил обратно в ночь.
И снова топал на аэродром.
К четырём утра он оказывался там же, откуда всё началось, с тем же небом над головой, только уже чуть светлее и с лёгким намёком на рассвет.
Он однажды остановился у полосы, посмотрел на восток, прищурился и тихо сказал себе:
— Вот скажи, Хренов, как ты умудрился докатиться до такой жизни⁈
Потом подумал секунду и добавил:
— Да чего там, отлично живём. Главное — регулярно! Если не считать всего остального.
16 июля 1940 года. Штаб флота, Валлетта, Мальта.
Лёха снова сидел напротив известного ему офицера безопасности флота и с интересом рассматривал его стол, словно там могли лежать ответы на все вопросы, включая главный — зачем он вообще сюда попал.
Поводов, впрочем, было два. И первый из них вполне понятный.
Вечером у входа в клуб его встретили. Здоровенный моряк — туша под сто двадцать килограммов, с лицом, на котором мысли явно не задерживались надолго.
— Ты, урод мелкий, шустро забыл дорогу к Крис. Это…
Лёха даже не сумел обидеться. Он прищурился, оглядел собеседника с некоторым профессиональным интересом и мягко уточнил:
— Слова забыл, да⁈ А закурить попросить⁈
Амбал не понял и удивился, уставившись на нашего героя.
И это оказалось роковой ошибкой.
Лёха шагнул ближе и без лишней спешки врезал коленом туда, где даже у самых крепких людей обнаруживается внезапная чувствительность. Туша взвизгнула, схватилась за причинное место и рухнула, сложившись пополам и потеряв всякое величие.
Его приятели начали было двигаться вперёд, слишком уверенно и с численным перевесом.
В руке у Лёхи как-то сама собой оказалась знакомая тяжесть. «Браунинг» радостно разглядывал своим чёрным отверстием приближающихся матросов.
— Нападение на офицера? Придурки, стреляю на поражение!
Сказано это было спокойно, ледяным тоном, и именно поэтому сработало. Парни остановились. Кто-то даже поднял руки в примирительном жесте.
На этом, собственно, инцидент можно было считать завершённым.
Но вот — последствия.
Офицер безопасности поднял глаза от бумаги, долго посмотрел на Лёху и сухо поинтересовался:
— Вы считаете это нормальным поведением офицера флота?
Лёха подумал, кивнул самому себе и честно ответил:
— Я, конечно, лётчик и не могу давать советы морякам, но в сложившейся обстановке — это полное безобразие! Так неосмотрительно относится к своему репродуктивному хозяйству.
Офицер вздохнул так, будто ему в очередной раз досталась работа не по специальности.
— Флот, мистер Кокс, — сказал он, делая паузу, — не совсем одобряет подобные методы решения… личных вопросов.
Лёха смущённо развёл руками.
— Тогда флоту лучше не задавать таких вопросов, мне кажется.
После этого в кабинете повисла тишина, в которой ясно ощущалось, что с флотом у него, похоже, действительно намечаются разногласия.
Вторая же причина оказалась гораздо весомее и критичнее.
Лёха склонялся к мысли, что его подозревают в шпионаже…
Глава 5
Авоська
16 июля 1940 года. Поле в окрестностях Марсаскалы, Мальта.
Поле неслось навстречу зелёной полосой, фонарь кабины был открыт, и в лицо бил резкий запах горелого масла, идущий от двигателя. В жарком воздухе он казался особенно едким, и Питер Кибл невольно пытался понять, что именно он ему напоминает. Самолёт сначала дёрнулся, как будто раздумывая, стоит ли вообще подчиняться, потом затрясся, снова пошёл в судорожный разгон и вдруг начал слушаться. Кибл плавно потянул ручку на себя, удерживая машину
