Без права на второй заход - Алексей Хренов
Она смеялась.
Громко. С удовольствием.
Лёха крутил её, уже не думая о том, куда ставить ногу и что делать дальше. Всё шло само, как в бою, когда перестаёшь считать и просто делаешь правильно. Он подбрасывал её, ловил, разворачивал, уводил в сторону и снова возвращал, и каждый раз кто-то в зале вскрикивал, смеялся, хлопал, топал каблуками.
Зал уже свистел, орал что-то одобрительное по-английски.
Она смеялась — открыто, звонко, запрокидывая голову, и это окончательно добило публику.
Лёха перехватил её за талию, крутанул ещё раз и в последний момент, чуть замедлившись, опустил на своё колено, точно в такт.
Музыка не остановилась.
А вот зал — на секунду замер.
Потом грянуло.
Свист, хлопки, крики — такие, что можно было принять за артиллерийскую подготовку.
Лёха выдохнул и усмехнулся, даже не пытаясь скрыть довольства.
— Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — А кто говорил — фасоль.
— Вы, — улыбнулась она, скаля ровные зубки, — явно старались. Кристина.
Лёха кивнул. И это, наконец, было правдой.
— Очень. Кокс, в смысле я Алекс, но чаще Кокс.
— Кристина — моё второе имя, первое — Мэри, но зови меня Крис, мне так больше нравится.
15 июля 1940 года. Валлетта, Мальта.
— Разве джентльмен не должен пропустить леди вперёд? — спросила она через час, чуть прищурившись и явно наслаждаясь моментом.
«Только среди минных полей», — подумал Лёха, на секунду вспоминая совсем другую службу в Афганистане, где такие вопросы решались гораздо проще и без всякой галантности.
— Джентльмен, — ответил он, пробираясь по узкой, скрипучей лестнице, — действует по обстановке.
Лестница вела на чердак, где временно устроился Кокс, и каждый шаг отзывался таким звуком, будто дом возмущался самим фактом их существования. Девушка кралась за ним пружинисто, иногда оглядываясь через плечо, и в её взгляде читалось откровенное любопытство.
— А куда мы идём? — спросила она, строя из себя дурочку и явно забавляясь происходящим.
«Свинью е…» — едва не вырвалось у Лёхи, вспомнившего присказку о путешествии Пятачка и Винни-Пуха, но он вовремя прикусил язык и только хмыкнул.
— Леди пока ещё не знает, где живёт джентльмен, — сказал он, выдержав паузу. — Хотя, признаться, сам джентльмен тоже не до конца уверен, как это объяснить приличными словами.
На первом этаже он, как и полагается воспитанному человеку, пропустил её вперёд. А дальше всё пошло уже куда менее правильно, но гораздо более весело. Лёха ловко устроил руки там, где по всем правилам приличия у девушек заканчивается талия и начинается округлость, и с деловым видом человека, управляющего сложным механизмом, мягко развернул её в нужную сторону.
— Осторожно, — прошептал он, — здесь навигация сложная.
Он вёл её по коридору, слегка направляя, как штурвалом, и сам удивлялся, с каким спокойствием это у него получается. Девушка не возражала — наоборот, шла с инициативой, лишь иногда тихо посмеиваясь, словно прекрасно понимала, что происходит, и совершенно не возражала против такого способа ориентирования в пространстве.
— Знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — у вас очень своеобразное представление о джентльменстве.
— Это не представление, — ответил Лёха. — Это практика.
— Крис, — прошептал он несколькими мгновениями позже. — Ты ведь ничего не надела под это платье, правда?
— Ты ужасно долго до этого доходил, Кокс.
— Ну, свет ведь слабый. Вот почему так ревел зал, а я принял это на счёт собственной ловкости…
Он подцепил шёлк, поднял до её плеч. Теперь её кожа сияла, как слоновая кость. Она высвободила голову из платья. Он дал ему упасть…
— Она прямо фанат биологии, анатомии и всего такого, — зевая, произнёс утром наш герой в ответ на умоляющий взгляд Хиггинса.
16 июля 1940 года, Аэродром Лука в центре острова Мальта.
Аэродром Лука жил своей обычной нервной жизнью — той, в которой утро начинается не с кофе, а с вопроса, сколько самолётов доживёт до вечера.
Самолёт дежурившего сегодня Питера Кибла, «Харрикейн» P2614, с самого рассвета вёл себя как капризная примадонна. Механики вокруг него крутились, как цирковые жонглёры, ругались вполголоса, стучали, подтягивали, тянули и, кажется, даже пытались уговорить его по-хорошему, но мотор отвечал им тем самым характерным кашлем, от которого у любого пилота внутри неприятно холодеет.
Лёха в это время сидел в тени навеса, рисовал схемы и бумажки, изображая образцового дежурного. По британским правилам смену сдавали около девяти утра, и до этого момента его зад был намертво прибит к стулу.
Он поднял голову, посмотрел на нездоровую возню у капризничающего «Харрикейна», увидел, как техники и следом за ними дежуривший сегодня флайт-лейтенант Питер Кибл потянулись в сторону его самолёта.
Он, конечно, попробовал.
Сделал лицо человека, который готов немедленно спасать Империю, и сунулся к старшему.
Винг-коммандер Йонас подозрительно спокойно выслушал его, бросил косой взгляд на Лёхину наручную «Омегу», прикупленную в Лондоне, достал свой будильник в форме луковицы из кармана и внимательно стал его разглядывать.
— Кокс? Мне кажется, мои часы спешат? Вам ещё целых пятнадцать минут дежурить, не так ли?
У британцев вообще с этим всё было просто — если ты сегодня бумажный тигр, значит бумажный, хоть ты тресни.
Лёха лишь мрачно проводил взглядом подполковника и направил ботинки к своему железному коню, который уходил сегодня в чужие руки.
— Удачи, бро! — Лёха хлопнул по спине Питера, который уже забирался в его «Харрикейн» — Р2623, абсолютно здоровый и бодрый.
— Хай-файв, — усмехнулся Кибл, и их ладони звонко шлёпнулись в традиционном приветствии пилотов.
Ровно в 9 утра Лёха распрощался с дежурством и с тоской увидел, как его 23-й «Харрикейн» и «Гладиатор» МакАдама, словно две ласточки, оторвались от бетонки и ушли на высоту. Старый добрый биплан выглядел на фоне «Харрикейна» как пенсионер среди молодых офицеров.
— Странное решение — отправлять на дежурство две такие разные машины, — подумал Лёха.
Оба ушли вверх, к своим
