Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

политики идентичности скрывается никуда не исчезнувший индивидуализм. В последнее время ее все труднее рассматривать как пространство борьбы за равенство и справедливость. Если выбор состоит из десятков конфигураций гендерных идентичностей или, скажем, предпочтительных местоимений, то речь должна идти о расширяющемся наборе инструментов самопозиционирования с целью привлечь внимание (М. Ректенвальд: «Когда Мичиганский университет ввел политику, которая давала студентам карт-бланш в выборе предпочтительных местоимений, умный студент предложил “Его Величество” в качестве такого местоимения»[182]). В таком смысле «обретение», к примеру, модной гендерной конфигурации очень похоже на «приобретение» модного дорогого автомобиля. Единственное отличие – нематериальность, «нетоварность» процесса построения персональной идентичности. Сексуальность или гендер не покупают, а «находят», а затем различными путями достигают признания и даже восхищения (так называемые жертвы легко становятся привилегированными[183]).

Не первичен здесь и трайбализм (хотя определенные элементы «межплеменной розни», как мы выяснили, присутствуют и весьма значимы), о котором говорят некоторые теоретики, обвиняющие политику идентичности в отходе от принципов либерализма[184] (например, отказ от «расового дальтонизма»[185]). Крупные группы постепенно теряют значимость, а главное – исчезает примордиальность. Если еще несколько десятков лет назад женщины, темнокожие, геи или лесбиянки имели «врожденные» идентичности и боролись за равные права и возможности, то сегодня любая идентичность становится независимой от биологической реальности конструкцией, похожей на товар в магазине. Такой «товар» выбирают, примеряют, конфигурируют по своему вкусу и представляют в качестве чего-то особого, что выделяет его носителя на фоне остальных. В таких обстоятельствах быть бигендерным полисексуал-трансвеститом гораздо выразительнее, нежели заурядным маскулинным гетеросексуальным мужчиной. Повсеместная борьба за «инклюзивность» означает крах любых нормативных структур, если они касаются того, каким принимать человека. Каждый должен иметь абсолютное право на выбор образа жизни, гендера, сексуальной ориентации, веса своего тела, внешности, даже расы и национальности, а также всевозможных внешних социальных проявлений и атрибутов социальной идентичности вроде предпочтительных местоимений (например, they/them для людей с «небинарным» гендером). По сути, множащиеся групповые идентичности становятся своеобразным конструктором Lego, из которого складываются порой причудливые индивидуальные идентичности, цель которых – максимально удовлетворять потребность в принятии и самовыражении (например, «я трансженщина, интерсексженщина, мои местоимения он/она/оно/они и обращение “ваша милость”, мои глаза татуированы, в носу пирсинг, идентифицирую себя как угрозу, кошмар и богиню»[186] и т. п.). Б. Шапиро насчитывает сотни специфически выглядящих деятелей из социальных медиа: от того, кто говорит о либрагендере (гендер, при котором вы в основном чувствуете себя небинарным или агендерным, но при этом имеете особую связь с каким-либо из других гендеров)[187], до людей, выражающих себя как пони («если они говорят, что они пони, кто вы такой, чтобы говорить, что это не так?»)[188].

Указанные процессы свидетельствуют о расширении свободы индивидуального выбора. Разумеется, цвет кожи или, скажем, биологический пол не выбирают, но идентичность – это не только набор «встроенных» характеристик. Как верно заметили американские экономисты Дж. Акерлоф и Р. Крэнтон, она может быть полезна для конкретных индивидов, которые соотносят свои действия с нормами и идеалами, ассоциируемыми с теми или иными референтными группами[189]. Даже если «отказаться» от некоторых признаков невозможно, конкретный индивид волен выбирать между различными стратегиями, условно говоря, выстраивания отношений со своими групповыми принадлежностями: от полного отрицания идентичности (подавление «нетрадиционной» сексуальности) до выбора конкретных ролевых моделей поведения (от сокрытия сексуальности до гордости принадлежностью к ЛГБТК+ сообществу[190]). Ситуация, которая наблюдалась в западных странах в последние десятилетия, – стремительное расширение как различных вариантов и конфигураций построения персональной идентичности, так и свободы индивидуального выбора ролевых практик, позволяющих максимизировать полезность принадлежности к тем или иным группам (легализация однополых браков, разрушение гендерных стереотипов о «женских» и «мужских» профессиях и пр.).

Такое расширение свободы индивидуального выбора привело к многочисленным противоречиям, которые превратили изначальную «левую» борьбу за инклюзивность, равенство и справедливость в привычную индивидуалистическую «войну всех против всех».

Не является ли данное представление о посткапиталистических общественных отношениях упрощением – без учета разницы между культурой и экономикой? Нет, если исходить из тезиса о том, что эти сферы тесно взаимосвязаны. Более того, еще классики марксизма выражали мысль о том, что капитализм – это, собственно, последняя экономическая общественная формация (если видеть четкую разницу между двумя значениями понятия «экономический» – как собственно хозяйственной деятельности и как господства товарного производства и накопления капитала[191]). Правда, те или иные идентичности тоже можно помыслить как своеобразные блага. Если идентичность является источником страданий (притеснений, эксплуатации, насмешек и т. п.), то ее полезность отрицательна. Если же идентичность – основа для гордости или источник удовольствия от личностного образа, то ее полезность положительна. Процессы автоматизация материального производства и возможное обеспечение всех минимальным набором материальных благ (базовый доход и пр.) означают, что все больше людей будут озабочены в основном качеством личностных идентичностей, сочетающих в себе множества идентичностей групповых. Следовательно, не стоит отбрасывать идею рационального выбора идентичности как один из возможных подходов в соответствующей области исследований[192].

* * *

Потребительский индивидуализм – одна из причин краха социалистических утопий XX века. Среди мифологем, поддерживающих жизнеспособность капитализма, имело место представление о среднем классе, состоящем из независимых трудолюбивых индивидов[193]. По сути, средний класс уничтожил антагонистическую напряженность между буржуазией и рабочими, обещав последним достаточный для относительно неплохой жизни набор материальных благ в обмен на политическую лояльность. Блага способствовали концентрации внимания людей на личном и семейном благополучии, что не только делало невозможным успех в борьбе за эгалитарное посткапиталистическое будущее, но и вело ко всем тем негативным последствиям общества потребления, о которых написано уже много: отчуждение, конкуренция, погоня за статусом, подчеркивающими его материальными благами и т. д. («что бы ни потреблялось, оно потребляется индивидуально, даже если это происходит в переполненном зале»[194]).

В эпоху зарождающегося посткапитализма на смену[195] потребительскому индивидуализму приходит индивидуализм экспрессивный[196]. Имущественный фактор в практиках «презентации себя другим» уступает место (хотя бы по причине отхода от владения и перехода к экономике совместного использования[197]) максимизации чувства удовлетворенности самой личностью, в каких бы ипостасях она ни была бы представлена (внешность, сексуальность, раса, гендер и т. д.). Как и прежде, индивидуализм по своей сущности мешает установлению настоящего общественного единства. Разумеется, и классики марксизма не утверждали, что коммунизм в одночасье решит все социальные противоречия. Однако идея коммунизма все же предполагала примат единства над разобщенностью, коллектива над изолированным существованием, общих целей над узкогрупповыми. Считалось, если устранить нужду в материальном, накормить людей, дать им жилье, образование и должное воспитание, то