Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

Проблема в том, что интернет не уничтожает индивида и индивидуальность, а способствует тому, чтобы «расцветали сто цветов» индивидуализма. Казалось бы, Бард и Зодерквист начинают прощупывать очень важный аспект происходящих изменений, связанный с повышением роли внимания, становящегося дефицитным ресурсом. Но внезапно они начинают двигаться в диаметрально противоположном направлении, «отказываясь» от индивида и индивидуальности. Если бы они сделали еще один шаг вперед, то увидели бы, что одной из ключевых черт посткапиталистической трансформации является не столько сеть, сколько как раз личность, которая благодаря интернету обретает огромные возможности для самореализации и роста политического влияния[173]. Более того, они так и не поняли, что для людей их личность является важнейшим нематериальным благом, которым они наслаждаются и которое будут все активнее «производить». Как показывают социологические исследования, индивидуализм никуда не делся, а только прогрессировал. Молодые люди стремятся стать заметными и креативными, выделиться на фоне остальных. Они не хотят быть безликой частью «сетевого племени»[174]. Интернет-персоны (блогеры и микроселебрити) не сильно отличаются от знаменитостей «индустриальной эры». Это те же яркие персоны, но все чаще взаимодействующие с политиками или даже становящиеся политиками[175]. Данные факты не означают, что всеобщая погоня за лайками и вниманием, за популярностью и политической влиятельностью есть априори нечто хорошее. Напротив, там, где Бард и Зодерквист увидели какую-то надежду на сетевую коллективность, наблюдается движение к всеобщей борьбе за самореализацию.

* * *

Итак, чему посткапитализм будет способствовать в большей степени: коллективизму или индивидуализму?

Прежде всего стоит обратить внимание на то, что посткапитализм необязательно следует ассоциировать с идеями равенства, справедливости, бесклассовости. Здесь мы согласны с Бардом и Зодерквистом. Посткапитализм может быть не столько радикально новой общественно-экономической формацией, «скачкообразно» возникающей на руинах буржуазного строя после политической революции (чего в истории смен общественных формаций никогда не происходило), сколько совокупностью общественных отношений, которые появляются в тех местах (или «пробелах», «разрывах»), где уже не действует капиталистическая логика материального накопления[176]. Данные общественные отношения, а также ценности, которые они порождают, могут расширяться и становиться актуальнее для все большего количества людей по причине насыщения – или просто «нематериальных» интересов и приоритетов. Стоит отметить, что огромные массы людей по-прежнему будут жить в условиях капиталистического универсума, подвергаясь жестокой эксплуатации или ощущая последствия растущего экономического неравенства. Историческая аналогия: в эпоху становления капитализма массы людей продолжали оставаться нищими крестьянами, чье положение стремительно ухудшалось.

В социальных науках уже давно отмечают вытеснение «материалистических» социальных ценностей (материальные блага, безопасность и пр.) ценностями постматериалистическими (секуляризация, терпимость к иностранцам, гендерное равенство, терпимость к разводам и т. п.), и такие наблюдения имеют твердую эмпирическую основу[177] (к этому мы еще неоднократно вернемся).

Что именно остается актуальным для некоторой части населения (особенно обитателей университетских городков, селебрити, журналистов, политических активистов), не сильно озабоченной «материальным» аспектом бытия? Освобождение от «материального», от рутины и от заботы о «хлебе насущном» оставляет больше места для практик самореализации и самопрезентации, причем не только через потребление, но и – все больше – через личностное самоутверждение (в западных странах стремление к «нематериальному» актуально и для не самых богатых слоев населения, так как качество жизни постоянно растет по причине научно-технического прогресса, даже если реальные зарплаты «стагнируют»[178]). Иными словами, «я» (то есть сама личность) становится важнейшим благом, приносящим удовольствие, которое при этом необходимо «добыть» или произвести (сконструировав желаемый и привлекательный образ или убрав весь окружающий его социальный негатив). Немалую роль в данном процессе играет борьба за дестигматизацию, максимальное разнообразие и принятие сексуальных, гендерных, расовых, этнических и иных идентичностей. Мы вновь возвращаемся к теме политики идентичности.

Важно отметить, что политика идентичности не исключает вполне материальной корысти или борьбы за ренту[179] (привилегии). Однако со временем такие «материалистические» мотивы теряют значимость. Экономическую проблематику («каков мой доход, если моя идентичность А?») постепенно вытесняет культурная. Кроме того, без расцвета постматериалистических ценностей политика идентичности была бы попросту немыслима. Прогресс данного направления был обусловлен не столько силой «угнетенных» и прочих борцов за идентичность, сколько эволюцией ценностей в сторону принятия максимального социального и культурного разнообразия (терпимость к иной сексуальности, вере и пр.).

Ф. Фукуяма в книге «Идентичность» отмечает, что современные люди все большее значение придают вопросу «кто я?». По мере того как скука повседневного выживания, монотонность, предсказуемость наследуемых профессий и однообразие традиционного общества сменялись комфортом, относительной безопасностью и множественностью жизненных перспектив, сама персональная идентичность переставала быть данностью и становилась трудноразрешимой проблемой, которая требует постоянных поисков в эпоху ускоряющегося прогресса и утраты твердой почвы под ногами. Наблюдение Фукуямы следует дополнить тем, что актуализацию проблематики идентичности в последние десятилетия можно связать и с посткапиталистическими тенденциями. Он и сам отмечает нечто подобное: «Экономисты полагают, что человека побуждают к тем или иным поступкам так называемые утилитарные “предпочтения” или погоня за “выгодой” – желание обладать материальными ресурсами и товарами. Но они забывают о тимосе – той части души, которая стремится к общественному признанию либо в форме изотимии, потребности равноправного с окружающими признания, либо в форме мегалотимии – жажде публичного первенства»[180]. Поиск ответа на вопрос «кто я?» не сводится исключительно к позиционированию себя через подчеркивание экономического статуса в системе буржуазных общественных отношений (в рамках соответствующей «надстройки» с ее модой, брендами и пр.). Напротив, освобождение от бремени добычи пропитания, трудовой рутины, мыслей о заработке ведет к смене приоритетов: я не только то, что я ем, потребляю и пр., есть и должно быть нечто большее – то внутреннее (глубинное), индивидуальное и неповторимое, требующее признания, уважения или восхищения со стороны других.

Здесь и кроется корень многих проблем, связанных с ожиданиями левых. По мнению Ф. Фукуямы, политика идентичности есть в основном следствие ресентимента. Взгляд Фукуямы (занявшего в данном контексте «левую» позицию) на политику идентичности как на борьбу групп, утративших достоинство или ощущающих пренебрежение со стороны других, вряд ли полностью соответствует сложной действительности. Он подразумевает, что гипотетически возможно примирить разные группы и создать ситуацию, когда достоинство каждого будут уважать (к примеру, если будут разработаны «потенциально затратные планы, которые позволят заметно сократить неравенство»[181]). По-видимому, на нечто подобное надеются левые сторонники идеи интерсекциональности: да, «притесненные» группы очень разные, однако все они борются за нечто общее – признание, уважение, справедливость, равенство.

Однако за псевдоэгалитаристским фасадом