Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон
Четыре дня спустя, 14 июня, в Нормандии высадился генерал де Голль. Он снова был на французской земле. А 16 июня меня повысили до офицера вместе с Соней Батт (курьером) и моими коллегами-радистками Лилиан Рольф и Морин О’Салливан – что, конечно, было событием гораздо меньшего масштаба. В заметках к нашему делу говорится, что повышение было связано с «важной оперативной работой в полевых условиях и растущей ответственностью». Все верно: теперь все было срочно, и любая ошибка могла дорого обойтись.
* * *
Вскоре после Дня Д я убедилась: «фургон прачечной», который привлек мое внимание, на самом деле был радиопеленгатором. Нужно было действовать максимально быстро. Для этого задания я решила использовать большой вертикальный ключ Морзе из комплекта вместо миниатюрного, который носила с собой. Я рассчитывала, что из-за этого сигнал будет отличаться и немцы решат, что в районе работает новый радист. Это было довольно глупо с моей стороны и отняло драгоценное время, а в тот день я и без того вела себя так, будто сама напрашивалась на арест.
Ключи, как всегда, были спрятаны в велосипедных седлах. На одном контрольно-пропускном пункте солдат сообщил мне, что у него приказ проверять все сиденья. Он копался в пружинах, но так ничего и не нашел – я смогла хорошо спрятать ключ и свои эмоции. Нужно было сохранять спокойствие и излучать уверенность. Малейшая нервозность удваивала подозрения, и вас осматривали более тщательно. Внутри все сжималось от страха, но внешне – только ледяное спокойствие.
Мы с Катей не застали Клода там, где ожидали; вместо него оказались Сеай и его напарник Микки. Микки был бабником, и, когда я увидела, как он куда-то уводит девушку, которая явно этого не хотела, я почувствовала себя ужасно: помочь я ничем не могла. Поэтому просто ушла. Когда случалось что-то подобное, я всегда уходила. Я не могла рисковать: если вызовут полицию или немцев, меня не должны там видеть. К счастью, вмешалась какая-то женщина и увела девушку.
Сеай оказался не лучше. Однажды он подошел ко мне и спросил: «У Крино сейчас эти дни, может, ты будешь добра ко мне?» Не дожидаясь моего ответа – который, конечно же, был бы отрицательным, – он набросился на меня с поцелуями и повалил на старый стул, придавив своим телом. Я отреагировала резким «Fiche le camp!» («Отвали!»).
Катя услышала, что происходит, ворвалась с обломком доски и ударила его по спине. Она решила, что он собирается меня изнасиловать. Не думаю, что так и было, но его поступок все равно был отвратительным.
Когда Клод позже узнал о случившемся, он, по слухам, отвесил Сеаю оплеуху со словами: «У нас так не поступают» (имея в виду – без согласия). Учитывая, что Катя вроде как была завербована Лиз «для удовольствия ее брата», он, вероятно, был недоволен, когда я выбрала ее своим курьером и оставила его с сестрой! Не знаю, проводили ли Катя и Клод время вместе, когда она не была со мной. Подозреваю, что да, но никогда не спрашивала ее об этом. Катя умела постоять за себя и хорошо знала свои границы. Жизнь скоротечна, но в военное время это становится еще очевиднее. На войне все эфемерно. Вы понимаете, что одного из вас в конце дня уже может не быть рядом, и поэтому то, что кажется странным в мирное время, может восприниматься совсем по-другому. В любом случае – каждому свое.
По крайней мере, в тот момент мы с Клодом сошлись в одном: мы оба не особенно любили Сеая. После войны его жена Крино сообщила, что они развелись. Я искренне ответила: «Поздравляю!»
* * *
Теперь из Лондона поступила директива: наш район должен стать эпицентром интенсивных атак. Мы выполнили приказ с большим энтузиазмом. Куда бы вы ни посмотрели, повсюду были следы войны, будь то бомбардировки союзников, диверсии Сопротивления или удары немцев. Конные повозки были разорваны на куски; взорванные грузовики лежали на разбомбленных дорогах; города и деревни превратились в руины. И очень много мертвых людей. Я привыкла видеть мертвых и, как ни странно, часто испытывала при этом радость. «Это ты лежишь там, а не я» – такой была моя первая мысль. Сейчас это звучит ужасно, но тогда я чувствовала именно так. Все сводилось к инстинкту самосохранения. Я хотела выжить, и каждый новый труп напоминал, что граница между жизнью и смертью условна: их разделяет лишь миг.
Тем временем битва за Нормандию продолжалась. Союзники продвигались вперед. Оборудование и оружие то и дело сбрасывали на землю – о чем я регулярно сообщала в Лондон. Мы с Катей решили вернуться в Вир. Именно здесь мне довелось впервые воспользоваться S-Phone, чтобы напрямую поговорить с приближающимся бомбардировщиком. Аппарат я «надела», тщательно спрятав его под недавно добытым американским пончо.
В ту ночь самолет должен был сбросить на парашютах группу под кодовым названием «Джедборо», состоящую из трех человек, но я посчитала, что это слишком рискованно: их могли сбить немцы, которые, как я знала, прятались поблизости. Для работы S-Phone требовалась прямая видимость, чтобы получить четкий сигнал, и я знала, что у меня будет всего около двух минут, чтобы установить связь. Я дождалась нужного момента и затем начала сеанс словами: «Предлагаю прервать операцию. Предательство. Оставляю на ваше усмотрение». Я не была уверена на все сто, но опыт подсказывал: гестапо близко, и парашютисты могли погибнуть, даже не коснувшись земли.
«А кто вы, мисс?» – спросили меня по-английски. Я ответила, что я Полетт, попрощалась и отключила связь, наблюдая, как бомбардировщик уходит, так и не сбросив людей.
Много лет спустя человек, с которым я говорила в тот день, подтвердил, что после моего предупреждения они заметили движение в зоне высадки и были благодарны, что не отправили людей на верную смерть. Его звали Дик Рубенштейн. Он разыскал меня через клуб отряда специального назначения, зная лишь имя – Полетт – и дату из своего бортового журнала. Мы поддерживали связь и после войны.
* * *
Смерть была совсем рядом. Однажды в начале июля курьеры принесли ошеломляющие новости.
Ходили слухи, что гестапо арестовало женщину в блузке из парашютного шелка и ее сведения, вероятно подтвержденные соседями-коллаборационистами, привели эсэсовцев в дом мадам и месье Гросклод. Эти супруги, которых в тот момент не было дома, входили в группу Сопротивления, а
