Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
Во время этой ассамблеи нотаблей, которая наводила на меня смертельную скуку, политика была единственным предметом всех разговоров. Каждый, кто входил в гостиную, имел предложить верное средство, как покрыть дефицит финансов и исправить злоупотребления, допущенные в государстве. Мой дядюшка желал, чтобы вся Франция была под управлением Штатов, подобно Лангедоку. Господин де Гуверне часто вмешивался в эти споры с живостью и остроумием, и мне нравилось слушать, как он говорит.
Он представил моему дядюшке своего зятя маркиза де Ламета и двоих из его братьев: Шарля, которого тогда называли Мало — маршал де Дюрас, его крестный, тоже носил это бретонское имя, потому что его восприемниками от купели были Штаты Бретани, и дал его своему крестнику, — и Александра, рыцаря Мальтийского ордена и друга господина де Гуверне. Только позже я познакомилась с четвертым братом, Теодором, который пережил их всех.
Маркиз де Ламет был красивый мужчина тридцати лет, рослый и хорошо сложенный, в обращении серьезный и даже суровый. Он жил почти все время в деревне, в своем красивом замке Энанкур возле Амьена, который он недавно обустроил, или у себя в полку Короны. Это был хороший военный, из тех, кого тогда называли «делателями», — то есть из тех, кто с большим тщанием занимался поддержанием дисциплины, следил за скрупулезным и пунктуальным исполнением приказов, не фамильярничал с подчиненными и имел верное понятие о своих обязанностях. Господин де Гуверне был из их числа. Он занимал тогда только пост заместителя командира полка Руаяль-Комтуа. Лишь когда он женился, ему дали полк Руаяль-Вессо, принесший ему множество неприятностей, как я о том расскажу далее.
III
Как мне припоминается, эта ассамблея нотаблей закончилась к середине апреля{45}. Она во всех отношениях утомляла меня, как и господина де Гуверне, которого галантность или более нежное чувство приводило каждый день в Версаль. Мы нашли средство много говорить между собой и убеждались более и более, что созданы друг для друга. Мы часто потом со счастьем говорили об очаровании тех первых бесед, когда мы оба пытались узнать друг друга, проникнуть в мысли, когда каждый исследовал мнения и вкусы другого, и оба мы выходили равно довольными узнанным. Сколько приятных планов мы строили насчет нашей будущей жизни, из которых ни один не осуществился! Мы были слишком счастливы настоящим, чтобы предвидеть бури, которым нам пришлось впоследствии противостоять, но однако же у нас было глубокое ощущение, что, каковы бы ни были удары, которые могут обрушиться на нас двоих, мы в привязанности своей друг к другу найдем силу перенести их, не дрогнув.
Это та пора моей жизни, воспоминания о которой я перебираю со сладостным чувством. Все было блестящим в той картине, которая открывалась перед нашим взором. Мы находили друг в друге то, что отвечало нашим заветным чаяниям, и помимо взаимного счастья, которое представлялось нам благодаря этому обеспеченным, мы усматривали впереди богатство, красивую и роскошную жизнь, благородное будущее, в общем, все, что может польстить честолюбию мужчины и вкусам женщины.
Господин де Гуверне не разобрался тогда еще вполне в характере моей бабки. Он руководствовался впечатлениями госпожи д’Энен, которая сама опиралась в этом отношении лишь на то, что говорили в свете, поскольку поступила ко двору королевы уже после смерти моей матери.
Ах, как быстро грустные обстоятельства забываются при дворе! Королева оплакивала мою мать двадцать четыре часа, а на следующий день после ее смерти изъявила желание ехать в Комеди Франсез. Герцогиня де Дюрас, дежурившая в ту неделю, сказала ей: «Вашему Величеству было бы лучше ехать в Оперу, поскольку, проезжая мимо Сен-Сюльпис, Ваше Величество бы встретило похоронную процессию госпожи Диллон». Государыня почувствовала укор и осталась в Версале. Герцогиня де Дюрас, урожденная Ноайль, дама выдающейся добродетели, внушала эту добродетель и королеве. Она очень любила мою мать, а впоследствии перенесла эту доброжелательность на меня и всегда меня защищала.
Господин де Гуверне, таким образом, не ведал о характере моей бабки, столь же скрытной, сколь вспыльчивой и мстительной. Когда ею владела ненависть, ее ничто не могло смягчить. Мой отец был среди тех, кого она более всего ненавидела. Она не прощала ему, что он вновь женился, и питала живейшую враждебность к моей мачехе. Она не подозревала о существовании какой-либо близости между моим отцом, моей мачехой и господином де Гуверне. Однажды вечером в Версале, когда мы были одни в гостиной и бабка была, не помню уж по какой причине, настроена очень зло — это настроение у нее проявлялось всегда в непрестанном хождении туда-сюда по комнате, — она заговорила о свадьбе моего отца и о том времени, когда она происходила. Она ее относила к моменту на несколько месяцев позже того, когда она в действительности состоялась в Париже. Господин де Гуверне, удивленный тем, с каким ожесточением она настаивала на неверной дате этого союза, открыл рот и сказал только: «Но, мадам, кому же…» Я почувствовала, что он дальше скажет: «Кому же это знать лучше меня, ведь я был свидетелем у господина Диллона». Я очень испугалась. К счастью, в этот момент бабка, расхаживая по комнате, повернулась к нам спиной. Я инстинктивно воспользовалась этим, чтобы схватить господина де Гуверне за руку; он посмотрел на меня в полном удивлении. Видя, что я приложила палец к губам, и заметив тревогу на моем лице, он умолк. Бабка повернулась и сказала ему: «Ах так, мсье!..» Но он ничего не добавил и предоставил ей продолжать. Очень любопытствуя узнать причину моего волнения, он при первой же возможности спросил меня об этом, и я постаралась, щадя при этом свою бабку, ввести его в курс тех предметов,
