Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина
– Какой вор? Ты о чем?
Евгений Петрович встал посреди дороги, не мог пошевелиться, от крика Лидии Васильевны хотелось уши заткнуть, да как-то не принято такое в Заболотье – неуважительно. Лидия не прекращала кричать, голос становился выше и выше, и вот уже тонкий-тонкий, противно дребезжащий в проводах. Мужчины такой не слышат, вместо него – оглушительный звон.
– И-и-и мою клубни-и-ику-у! И-и-и своровал и-и-и!
– Какую клубнику, Лида? Кто своровал?
– Ты.
Евгений Петрович глаза вытаращил:
– Мне что, своей клубники мало?
– Видать, мало, что мою всю собрал, – Лидия Васильевна понизила голос. – Как и не стыдно, доченьку мою без любимого клубничного варенья оставил. И яблоки зачем незрелые берешь? На кой они тебе?
– Так я еще и яблоки у тебя ворую?
Евгению Петровичу вдруг стало смешно: ну кто в деревне станет воровать яблоки и клубнику у других? У каждого свой огород, зачем в чужой лезть? Жили в Заболотье Ребровы, которые что ни посадят, все равно лебеда вырастает, – те могли украсть огородное. Так нет давно Ребровых, уехали под Липин Бор, оттуда до заболотских огородов им не добраться. А яблонь диких и в округе полно: рви – не хочу. Решил Евгений Петрович, что Лидия Веселова спятила, а значит, объясняться с ней лишнее, и побрел к дому.
Лидия Васильевна опять завизжала:
– Вот! Вот и доказательство.
Евгений Петрович остановился:
– Какое?
– Хромота твоя!
– Так это я себе топор на ногу уронил.
– Говори теперь! Топор! Зачем топор нужен был?
– Ясно зачем – дрова рубить.
Евгений Петрович начинал злиться: оправдываться перед ополоумевшей Лидой было глупо.
– Лето на дворе! – не успокаивалась та. – Какие дрова?
– Готовь сани летом, – ответил Евгений Петрович.
Он бы рад убежать от Лиды, да больная нога не позволяла, потому он медленно шел, качаясь и останавливаясь, когда в ноге начинало стрелять. Лидия Васильевна волоклась следом и зудела, зудела, зудела, обвинила Смирнова в воровстве, наговорила про него неприятного – того, чего и не было никогда.
– Лида, за такое и язык отрезать можно, – не выдержал Евгений Петрович.
Лидия Васильевна охнула, замолчала, потом сказала ему:
– Я на тебя заявление напишу.
– Да пожалуйста, если хочешь дурой себя выставить.
Лидия Васильевна заявление писать не стала, решила, что милиция ей не поможет. Отомстила иначе: разнесла по Заболотью слух, что Евгений Петрович по ночам залезает в чужие огороды, советовала расставить капканы, не жалеть этого нахала. Слуху в Заболотье верили и не верили одновременно: обсудить такое интересно, но Женя Смирнов слыл человеком честным, кроме того, у него самого были самые крупные и сладкие яблоки в деревне. Зачем бы ему понадобились Лидкины – этого никто не понимал.
Когда баб Люся сказала «потерпевшей», что ее урожаи Смирновым и даром не нужны, у них самих всего навалом, Лидия Васильевна уговорила мужа пойти к обидчикам, посмотреть, наросло ли что у Марии Захаровны. Вдруг все погибло, сгорело, не уродилось, вдруг и впрямь есть причины у Евгения Петровича воровать, найдется что ответить баб Люсе.
На грядках с клубникой у Смирновых краснело густо, ветки яблонь склонились под незрелыми, но уже крупными плодами, грядка к грядке, морковка к морковке, оранжевые пяточки торчат, обещая, что вырастет крупной, и укроп не чахлый, и капуста уже плотная и без гусениц. Лидия Васильевна сильнее разозлилась, разобиделась: у самих вон как растет, а они на чужое позарились. Закричала с улицы, какие Смирновы нечестные, ворье, таких сажать надо, вот же прав был Андрюшенька, поставив ловушку, на раз вычислили.
Евгений с женой вышли на крыльцо, в недоумении выслушали ругань, потом Мария Захаровна сказала:
– Вон отсюда.
Веселовы не уходили.
– Вон, – повторила Мария, не отрывая взгляда от раскрасневшейся от злости Лидии.
Евгений Андрея спросил:
– С гвоздями, что ли, ловушку сделал?
Андрей Иванович коротко кивнул.
– Эвона что, – протянул Евгений Петрович. – Гвозди – это хорошо, конечно. Дедов метод. Рабочий. Куда поставил?
– А то ты не знаешь! – взвизгнула Лидия Васильевна.
– У калитки, – хмуро ответил Андрей Иванович.
Ему не нравились эти выяснения, подзаборные крики. Он думал, что если Женя и вор, то поговорить с ним следовало спокойно, по-человечески, по-соседски выяснить или впрямь через милицию, а не с Лидочкиными визгами и воплями.
– Это, конечно, дело, – сказал Евгений Петрович. – Только у вас забор такой низкий, что можно и так перелезть. Зачем через калитку?
– Так вот ты как залезал? – верещала Лидия Васильевна.
– Если бы так, то, получается, не хромал бы.
Лидия Васильевна закричала неразборчивое – набор букв, потом перешла на «ой, люди, смотрите, что делается», охнула, осела на землю, схватилась за сердце. Андрей Иванович стал хлопотать: «Лида, Лидочка, что с тобой? Вон что наделали».
– Ты за это ответишь. Все ваше семейство ответит, – стонала Лидия Васильевна.
Мария Захаровна дернулась к ней, но Евгений Петрович остановил ее взглядом – не надо. Они смотрели с крыльца, как шатается Лидия, как суетится над ней Андрей. Веселовы потом рассказывали всем, что Смирновы не помогли, даже когда у Лидии сердце прихватило. Бездушные, и воды не вынесли. Евгению Петровичу с Марией Захаровной тоже было на что обижаться: их обвинили в воровстве, придумали, что они чуть не убили человека.
Деревенские ни одну из сторон не занимали: обсудили раздор, проверили клубнику на своих грядках и успокоились. Мало, что ли, в деревне ссорились? Потом мирились. Но Смирновы и Веселовы разругались навсегда. Поначалу злились, переругивались с разных концов улицы, потом перестали замечать друг друга. Злость давно ушла, но старая обида проросла глубоко корнями крапивы.
Ире и Мише говорили не играть друг с другом в детстве. Они и не играли, но это скорее случайно – мальчики в песочнице отдельно, девочки отдельно. Потом и вовсе забыли родительское требование. И те не спрашивали: «Здоровалась с Мишкой?», «Улыбался Ирке?».
Когда стали встречаться, в Лидии Васильевне всколыхнулось старое, вылезло из пыльных чуланов души. Это ж какую подлость ей дочка сделала, решив стать Смирновой, носить фамилию злейшего врага!
Смирновы же так рассудили, когда сын привел в дом дочку Веселовых: жить не им, жить детям, и раз любят друг друга, пусть будут вместе, а им со сватами общаться необязательно. Мария Захаровна понаблюдала, конечно, за Ирочкой, решила для себя, что та не в мать пошла и не в отца характером – сама в себя, не похожа на них, истеричных. На том и приняла.
10. Ира и Миша
Из старого убогого домишки хотелось сбежать. Стены сжимали в тесных,
