Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
– Где ты был двадцать третьего? – спросил Сергей.
Кармашева не обидел его вопрос, он лишь понимающе кивнул.
– Когда Серафим ушел? Да здесь же, наверное… У меня обычно в двух студиях чередуются съемки, но это легко проверить. У Наташи все записано. Пойдем в нашу песочницу…
Ассистентка подтвердила, что в понедельник у них в десять утра началась первая фотосессия, за ней с небольшими перерывами шли четыре других.
– Закончили около половины шестого… – Она пролистала фото на своем телефоне и увеличила снимок. – Вот, я бэкстейдж снимала. Сложные прически, мы стилиста брали на эту съемку…
Сергей пролистал галерею образов: Илья с камерой, Илья дает указания стилисту, рыжеволосая женщина с цветами и ветками в волосах… Он поблагодарил Наташу и отошел.
Кармашев лежал на песке, раскинув руки. Из колонок звучало что-то тяжеловесно-классическое.
– Это что? – спросил Сергей.
– В смысле? А, «Прелюдия»! Это Бах. Когда у меня клиенты, я ставлю Моцарта. А когда есть время для себя, слушаю Баха.
– Есть разница? – удивился Сергей.
Отдави человеку его музыкальные предпочтения – и увидишь, каков он в бешенстве.
Но Кармашев лишь тихо засмеялся.
– С простодушием ты переигрываешь. Однако сделаю вид, что принял за чистую монету. Разница не просто есть – она, так сказать, концептуальная, мировоззренческая. Когда слушаешь Моцарта, понимаешь, что жизнь идет, или теплится, или бежит, может, еле тащится, но вот она, осязаемая, у тебя в руках! Воробьи на кустах сирени, дети, работа, Новый год, на Восьмое марта – мимоза, на Первое мая – поездка на дачу, друзья, дети, шашлыки с пивком… У меня под «Маленькую ночную серенаду» начинают шевелиться, ты не поверишь, самые вялые модели! Когда слушаешь Моцарта, ты жив как никогда. – Он сделал небольшую паузу, будто смущенный собственным пылом, и закончил с неловкой улыбкой: – А когда слушаешь Баха, ты бессмертен.
Глава 4
Мальчики
– Ложка – ам, вторая – ам, никому свое здоровье и крепость телесную не отдам. Слово мое крепкое, аминь!
– Язычник ты, Геннадий, – лениво заметил Илюшин.
– Дурак, что ли? – Гена оскорбился. – Я крещеный вообще-то.
– А крестик где?
– Отзынь.
Симонцев ел, слушая их вполуха. Все повторялось: Гена произносил очередную абракадабру над тарелками. Макар поддразнивал его. Вот и славно.
Он непроизвольно коснулся переносицы. После «крылечка» прошла неделя. Первые два дня Саня валялся на койке. При попытке встать сначала куда-то плыли стены, затем всё, что внутри стен, и наконец уносило его самого. От этих волн выворачивало наизнанку. Несколько страшных часов, в самом начале, он боялся, что ослеп. Перед глазами то и дело сгущался какой-то пустой белесый туман.
Кабан отказался выдать им тазик. «Вы у меня три мушкетера, – обрадовал он. – Один за всех, и все за одного. А этот, – он кивнул на Саню, – ваш д'Артаньян».
Кабан втолковывал еще что-то, но из всей его речи то и дело отъезжавший Саня понял одно: блевотину за ним убирать придется Макару и Гене.
– Как-то иначе я представлял себе мушкетерскую дружбу, – прокряхтел Илюшин, в очередной раз вытирая пол.
А Гена в ответ сообщил, что когда его двоюродная тетка ходила с пузом, никому жизни не было: харчи метала только в путь, а потом родила девку – во дядька-то взбеленился, две недели подряд чем попало накидывался и разогнался до белочки.
Из Генкиной истории Симонцев понял еще меньше, чем из речи Кабана. Закончив, Рудной вдруг важно раздулся и сказал, что у него идея. Это была Идея с большой буквы. Заключалась она в том, чтобы перетащить д'Артаньяна в сортир.
– А чего, в обнимку с белым другом пускай живет! Туда и травит… – Гена искрился великодушием.
Илюшин прищурился.
– Слышь, Грудной… – Голос его был тих и неприятен. – А ведь ты у нас фашист натуральный.
На фашиста Гена обиделся всерьез. Из него полилась на удивление связная рассерженная речь:
– Чо сразу! Я только предложил! Знаешь что? Это вообще-то справедливо будет! Ты его предупреждал! Ты ему что говорил? Не лезть к Чуме! Я слыхал все, ясно? А он полез, типа самый прошаренный! Только Кабана разозлил и чуть нас под монастырь не подвел! Он дров наломал – а мы поленницу собирай?
«Я же всех нас спасти хотел!» Этот аргумент Сане вдруг показался жалким, надуманным. Он бессильно уткнулся лбом в сгиб локтя.
– Ясно-понятно! – насмешливо протянул Илюшин. – Ратуешь, значит, за справедливость… Слушай сюда. Важную вещь скажу.
– Не тяни.
– Если мы тут по справедливости начнем жить, нам хана настанет. Кирдык. Абзац. Раз по справедливости, пусть Чума тебя метелит, мы лезть не станем. Как тебе такая справедливость?
Рудной облизнул пересохшие губы.
– Макар, брось, – слабо сказал Симонцев. – Генка прав. Я облажался. Чего вы тут ползаете, как две санитарки…
Он начал подниматься и сразу завалился. Поймал его Рудной.
– Да хрен с тобой, я же как лучше хотел, – буркнул он. – Мне вообще не жалко! Я думал, тебе самому же хуже так…
– Ген, мне пока по-всякому хреново, – искренне сказал Саня и не понял, почему эти двое заржали.
На том конфликт и закончился. Поразительно, но после этого Гена принялся ухаживать за Симонцевым с хладнокровием опытной сиделки. Раз за разом полоскал тряпку, которую они расстелили в качестве замены тазику, и на лице его не отражалось ни отвращения, ни брезгливости. Саня смутно ощущал, что парень старается вовсе не потому, что хочет исправить впечатление после своего предложения. Просто он признал, что в словах Макара есть резон, и теперь исполнял свои обязанности – терпеливо и неутомимо.
На третий день Симонцеву стало легче.
На четвертый Чума накинул ему на шею петлю и потащил как ни в чем не бывало наверх.
К концу недели все вернулось на круги своя. Кроме одного: Сане отчего-то казалось, что от ударов головой у него что-то сместилось в лице. Признаться в таком тупизме он не мог даже Макару и время от времени испуганно проверял, на месте ли нос и скулы. В совсем плохие минуты им овладевала навязчивая мысль – будто кости его черепа треснули и удерживаются на месте только натяжением кожи. Он просыпался от кошмара: Чума пробивает ему свой любимый левый боковой, а у него, как у паралитика, оседает половина лица.
Но хуже кошмаров
