Кэрол Дуглас - Железная леди

Повозка резко дернулась, и вслед донеслось:

– Рубины подходят ко всему, как и кровь…

Я вздрогнула, как будто из моих пальцев посыпались драгоценные камни.

– Вы замерзли? – спросил Квентин с такой заботой в голосе, что я мигом согрелась бы, будь мне действительно холодно.

– Нет. Просто заинтригована.

Он снова засмеялся:

– Пожалуйста, не сердитесь на Ирен. Ей необходим маскарад, иначе она не чувствует вкуса к жизни.

– Нечто вроде шпионажа?

– Похоже. Чем больше опасностей, тем больше удовольствия.

– Вам будет не хватать этого, – сказала я.

Он пожал плечами, но взгляд его стал отсутствующим:

– Придется найти другое занятие. Пока не знаю какое.

– А что вы столько лет делали после войны за границей?

– Путешествовал среди чужеземцев, изучал их языки и обычаи. – Он взглянул на мое украшение. – На северо-востоке Афганистана, среди голубоглазых и светловолосых местных жителей, до меня дошли слухи об утраченном рубине. Я убедил себя, что хочу найти его, что именно ради этого волнующего сокровища остался в тех краях.

– Так и было?

Он пожал плечами:

– Всего лишь удобный повод для бегства от себя. Возвращаться домой было страшно. Слишком много объяснять.

– Тогда не выкладывайте всего сразу, – посоветовала я.

Он кивнул и молчал до тех пор, пока коляска не остановилась. К этому времени спустились сумерки, покрыв туманной дымкой пространства между особняками и свернувшись спящей черной пантерой вокруг скульптуры в центре сада.

Квентин помог мне выйти из коляски. Когда мы приблизились к рядам окон, светящихся первыми вечерними огнями, колеса гремели уже далеко позади, заглушая стук моего сердца.

– Наверное, стоило предупредить их, – предположила я.

– Нет. – Он взял меня за руку, но я понимала: он сделал это, чтобы поддержать не меня… а себя самого.

Квентин постучал; двустворчатая резная черная дверь отворилась и показался строгий дворецкий. Я замерла, гадая, признает ли он Квентина, но, видимо, он служит не так давно.

– Как вас представить? – спросил этот тип неодобрительным тоном. Однако его взгляд стал почтительным, едва он увидел одолженную мне подругой брошь.

– Квентин Стенхоуп из Афганистана и мисс Пенелопа Хаксли из Парижа, – сказал полушутливым тоном Квентин.

Я обнаружила, что мои пальцы запутались в рукаве его пальто. Он быстро сжал мне руку. Даже через лайковую перчатку чувствовалось тепло. Мы проследовали за дворецким через огромный, как танцевальная зала, холл с мраморным полом, мимо столовой с белоснежной скатертью, где звездами мерцали свечи. Скороговоркой, словно осенний дождь по опавшим листьям, разносилось эхо шагов.

Нас представили в открытых двойных дверях гостиной, где перед ужином собралась вся семья. После сгущающегося сумрака и теней холла яркий свет за порогом комнаты ослепил нас.

Члены семьи застыли, как персонажи на портретах Сарджента: одетые для ужина мужчины в непременном черном и белом, дамы в расплывчатых акварельных вихрях платьев, с испуганными серо-голубыми глазами.

– Дядя Квентин! – вдруг закричала одна из расплывчатых пастельных луж. Затем Аллегра Тёрнпенни (а это была именно она), как малыш в канун Рождества, вприпрыжку помчалась по обюссонскому ковру и мраморному полу к нам. Обвив руками шею Квентина, она буквально повисла на нем, пока он повторял:

– Аллегра? Аллегра, неужели это ты?

Тут сдержанные статичные женщины Стенхоуп сдвинулись со своих мест на групповом портрете и заволновались переливающимися облаками шелка и сатина; за ними пришли в движение и недоуменные мужчины в вечерних костюмах, хотя более размеренно.

Официально представили – конечно, помимо меня, – двух мужей сестер Стенхоупа, которых он еще не видел. Однако пришлось назвать Квентину каждого члена семьи, чтобы он мог заново познакомиться с ними и восстановить родственные связи.

Я наблюдала со стороны, как Квентин тонет в омуте своей семьи, будто в слишком мягком диване, беседуя то с одним, то с другим, прерываясь, чтобы обнять сестру, которая только сейчас преодолела неловкость воссоединения. Мужчины-родственники кружили вокруг него, то пожимая руку, то просто оглядывая ошеломленным взором.

Затем все поднялись наверх к пожилой матери. Останься у меня хоть какое-то желание улыбаться после истории с перевоплощением Ирен, состояние настоящей миссис Стенхоуп мигом отбило бы всякую склонность к веселью. Слабую тихую леди в инвалидной коляске сопровождала медсестра в чепце. Память старушки превратилась в серый холмик пепла, из которого уже не суждено было возродиться никакому фениксу. Она лишь трогательно-вежливо улыбалась в гуле голосов, и было ясно, что она совершенно не в состоянии вспомнить ни своего сына, ни кого-либо из его старших братьев и сестер, которые суетились вокруг.

Вскоре мы спустились вниз. Все продолжали поддерживать оживленную беседу, чтобы хоть как-то компенсировать совершенное отсутствие голоса и памяти у бедной матушки Квентина.

Вряд ли стоит упоминать, что ужин задержался. К тому времени, когда мы все оказались в длинной столовой, на лице лакея застыло выражение ледяной вежливости пополам с затравленной яростью.

За столом Аллегра буквально узурпировала меня и забросала вопросами, не упуская возможности полюбоваться издалека любимым дядей.

– Он совсем не изменился. Нет, в самом деле! – воскликнула она. – Даже не постарел.

– Это потому, что ты, как и любой ребенок, считаешь каждого взрослого столь же древним, как египетские мумии.

Судя по ее смешку, в моем замечании была доля истины, но она ринулась его отрицать с недавно появившимся чувством собственного достоинства вполне взрослого человека:

– Неправда, вас я вовсе не считала египтянкой, мисс Хаксли. Или я могу называть вас Нелл, как это делает Квентин? – лукаво добавила она.

– Сначала посмотрим, будем ли мы общаться в будущем. Это еще не ясно.

– Вы не уедете из Лондона?

– Мой дом теперь во Франции, под Парижем.

– Под Парижем, звучит божественно! – Глаза Аллегры на мгновение совсем по-девчоночьи блеснули гранеными сапфирами. – Ах, кутюрье, придворные, романтичные французские джентльмены!..

– Я вижу, что ты не очень хорошо знакома с Парижем.

– Но ведь я могу приехать навестить вас! Ну скажите же, что могу! Мне ни разу не приходилось встречать тех, кто живет в Париже.

– Близ Парижа, – поправила я. – И тебе надо будет спросить разрешения у мистера и миссис Нортон, в чьем коттедже я обитаю.

– Коттедж. Как живописно! А кто еще там живет?

– Дьявольски-черный кот по имени Люцифер, он из породы персов, но Квентин сообщил мне, что эти твари на самом деле афганского происхождения. Также у нас живет попугай, которого я унаследовала от одного из клиентов Годфри – мистера Нортона, – противный пестрый болтун по имени Казанова.

– Как же все это забавно! – мечтательно, с трепетом очень юной леди промурлыкала Аллегра. – Никакого сравнения с унылым, сырым и темным Лондоном. Мне кажется, что ваш друг Годфри невероятно обаятелен и красив, совсем как настоящий француз.

Я не стала говорить, что ее осведомленность о французских мужчинах соперничает только с ее знанием Парижа, вместо этого строго напомнив:

– И Годфри женат.

– Ах да, вы уже говорили. – Девочка была слишком юна, чтобы расстраиваться.

– Его жена – моя подруга Ирен, с которой мы вместе снимали комнату год назад в Сефрен-Хилл.

– Сефрен-Хилл? Вы действительно там жили? Как богемно.

– Да, мы с Ирен настоящая богема, – с достоинством подтвердила я. – По-моему, мы неизменно оказываемся в самых красочных кварталах больших городов.

– Знаете, мисс Хаксли, – сказала Аллегра, откинувшись на спинку стула и взяв чашку водянистого супа, где плавало несколько неопознанных объектов, очень тонко нарезанных, – я не сомневаюсь, что истории дяди Квентина о войне и о жизни на Востоке будут весьма интересны, но мне почему-то кажется, что рассказ о том, что с вами произошло после нашей встречи на Беркли-сквер, окажется более увлекательным.

– Заблуждения, по-видимому, ваша семейная черта, – пробурчала я, пока лакей подавал мне персональный бассейн прозрачного супа. Взглянув на него, я решила, что крепкий буйабес Прованса больше не кажется мне несъедобным. – Не думаю, что твой дядя будет говорить о войне. Его работа была все же секретной, и потом – он много страдал.

– Секретной? – Аллегра уставилась на блестящую столешницу, в которой отражался беседовавший с сестрой Квентин. – Он всегда такой милый, и я его обожаю, но не могу представить, чтобы дядя Квентин занимался действительно важными делами. А вы можете?

Пожалуй, я переборщила с информацией для восхищенных племянниц. Пришлось прикусить язык, что, к счастью, сделало невозможной попытку попробовать суп, но зато удержало меня от детального рассказа о том, какую захватывающую и энергичную жизнь вел ее дядя в последнее время.