Кэрол Дуглас - Железная леди

– Ты действительно немного ревнуешь, как обмолвился еще в Монте-Карло!

– Серьезное обвинение, и не над чем здесь смеяться, Нелл, уверяю тебя. – Годфри рассеянно постучал концом своей трости по деревянному полу экипажа. – Лучше сказать, что мне не по себе. Мы на самом деле не знаем, на какой стороне окажется этот Холмс, когда дело коснется тайного знания и выгоды.

– Вот почему я испытываю облегчение от того, что Ирен осталась за границей, – вставила я. – Меня беспокоило, что она не устоит перед искушением снова сразиться с противником такого калибра. Она обожает бросать вызов, – признала я, – не оценивая опасности. Мистер Стенхоуп точно мог бы назвать Ирен любительницей приключений, хоть и не видел ее в деле.

– Надеюсь, что и не увидит, так как сбежал из Парижа. И надеюсь, что зловещий капитан Морган тоже покинул Францию. Мне не по душе оставлять Ирен, когда этот человек бродит рядом с ней. Пожалуйста, Нелл, не считай мою озабоченность еще одним проявлением ревности. Я как муж имею право волноваться.

– Это совершенно естественно, Годфри. Я не представляю большей удачи в жизни, чем однажды найти человека, который будет обо мне волноваться.

– Помимо волнения, в браке есть и другие эмоциональные вершины, моя дорогая Нелл.

– Какие же?..

Годфри уже собирался что-то сказать, но потом покачал головой:

– Некоторые вещи каждый должен открыть для себя сам. Посмотри на очередь! Мы приехали к храму мадам Тюссо.

Удивительно, что столько людей готовы стоять в очереди, чтобы увидеть манекены для портных, подумала я, пока Годфри помогал мне вылезать из кэба и расплачивался с кучером. Когда мы попали в сумрачное здание, настроение у меня изменилось. Вероятно, дело было в удачном освещении, но многие восковые фигуры казались невероятно реальными, особенно те, что были выставлены в жуткой витрине «Комнаты ужаса».

Наконец мы с Годфри, моргая, вырвались на дневной свет, и впервые после возвращения Лондон показался мне привлекательным в своей чистоте и ясности.

– Как замечательно видеть улицы, заполненные экипажами и лошадьми, омнибусами, торговцами и пешеходами! – воскликнула я. – Не понимаю, зачем увековечивать в воске такое количество ужасающих исторических событий. Те сцены с гильотиной…

Годфри кивнул:

– По этой причине я и хотел осмотреть экспозицию. В истории, куда мы вмешались, на кону стоят жизни. Кто может точно сказать, что на самом деле произошло в Афганистане много лет назад? Однако я верю Квентину, когда он говорит, что Маклейн был убит и столь жестоко оклеветан после смерти, что собственная жизнь Стенхоупа уже никогда не станет прежней и что сегодня по меньшей мере еще один невинный человек находится в опасности из-за последствий предательства, совершенного близ Майванда.

– Когда ты формулируешь все таким образом, я понимаю, что глупо мне рассчитывать на роль в столь серьезной драме.

– Ты действительно ведешь себя глупо. – Годфри выглядел таким серьезным, каким я никогда его не видела. – Как и Ирен, как и я. Опасность буквально бурлит вокруг нас. Твое давнее знакомство с Квентином Стенхоупом – и тем более неожиданная новая встреча с ним – низринули нас в страшный котел, в котором мы продолжаем вариться. Помни об этом в ближайшие дни. Один из нас постоянно должен быть настороже. Нет ничего опаснее старых секретов, которым не помеха любые границы.

– По твоему мнению, наш мир столь же уродлив, каким мы его видели в «Комнате ужасов» Музея восковых фигур?

Адвокат кивнул:

– Иногда, Нелл, он именно таков. Чаще он показывает свою светлую сторону, но нельзя позволить благостному облику затуманить нам взор.

– И что теперь?

– Теперь мы достаточно оценили серьезность нашей задачи, – объявил Годфри, останавливая кэб поднятой тростью, – и отправляемся на Бейкер-стрит по следу загадочного доктора Уотсона.

Глава семнадцатая

Больной друг Уотсона

– В чем дело, Джон, дорогой?

– Боюсь, это дело для Холмса.

– Боишься? Когда возникает потребность в талантах мистера Холмса, ты обычно бываешь заинтригован, а не испуган.

Я протянул супруге письмо над подносом с сэндвичами. Мэри взяла листок бумаги со своей обычной грацией, стараясь не задеть кружевным рукавом пеньюара топленые сливки в кувшинчике и не отрывая взгляда от письма в руке.

– О, какая жалость! – воскликнула она, прочитав его.

Оценка Холмса природы письма и манеры изложения оказалась бы куда жестче, но сочувственные слова Мэри были созвучны моей собственной непосредственной реакции. Я помнил автора послания со времен нашей учебы в школе: Перси Фелпс, более известный под фамильярным прозвищем Головастик. Он был талантливым, но немного изнеженным юношей, блестяще отучившимся в Кембридже, а затем назначенным в Министерство иностранных дел, в то время как я все еще валялся с брюшным тифом в Индии.

– Воспаление мозга в течение шести недель! – Мэри покачала головой. – Бедняжка.

Женское сострадание – удивительная вещь. Нет ни одного мужчины, даже закаленного жизненными испытаниями и тяготами, который не вызвал бы сострадания у какой-нибудь женщины, когда он по-настоящему несчастен и отвержен.

– Я тоже могу ему посочувствовать, – мрачно добавил я, вспоминая собственные месяцы лихорадки и заброшенности около девяти лет назад.

– А что за несчастье он упоминает в письме? – поинтересовалась Мэри; ее большие голубые глаза были полны заботы.

– Это только Фелпс может объяснить или, вернее, только Холмс в состоянии расследовать.

– Да, ты должен немедленно сообщить мистеру Холмсу об этом деле! Никто лучше него не умеет распутывать всякие необычные загадки.

– Ты уверена, что не будешь возражать, если я уеду на целый день, Мэри? Фелпс дал свой адрес в городке Брайарбре, что близ Уокинга, а Уокинг находится далеко от городской суеты.

– Глупости! Бедняга попросил тебя о помощи. Я не помню случая, чтобы ты кому-нибудь отказывал. Кроме того, поездка за город пойдет тебе на пользу.

Благословен мужчина, которого судьба соединила с понимающей женщиной! Я поцеловал Мэри на прощание и через двадцать минут уже направлялся на Бейкер-стрит. Если общество супруги было для меня бальзамом, то компания Холмса однозначно представлялась терпким лекарством. И об этом я сразу же вспомнил, застав по приезде своего друга за одним из его химических экспериментов.

– А, Уотсон, наш примерный семьянин! – приветствовал он меня без всякого удивления.

И сразу же, без перехода, сообщил, что если его химический раствор окрасит лакмусовую бумагу в красный цвет, то он мог стоить человеку жизни. Едва Холмс сунул полоску бумаги в пробирку для анализов, как она мгновенно приобрела темно-малиновый цвет.

Следующие несколько минут Холмс был занят тем, что составлял телеграммы для посыльного.

– Весьма тривиальное маленькое убийство, – прокомментировал он, прежде чем усесться в свое любимое кресло и уделить мне все свое внимание.

Я показал загадочное письмо с легким сомнением. Дилемма Фелпса казалась мелкой по сравнению с убийством, даже с самым тривиальным. Действительно, Холмс не нашел в послании ничего интересного, если не считать того факта, что на самом деле, по мнению моего друга, оно было написано женщиной – женщиной с неординарным характером, как с легкостью заявил детектив без дальнейших объяснений.

Однако даже столь слабого и неясного следа было достаточно для духа настоящей гончей, что постоянно жил в сердце моего друга. К тому же, вопреки его собственным заявлениям, он все-таки обладал толикой человеческой доброты, так что вскоре мы уже отбыли на вокзал Ватерлоо, а через час шли по Уокингу в направлении большого дома с роскошным участком, где жил мой бывший однокашник.

Фелпс выглядел очень бледным, несмотря на потоки яркого летнего солнечного света из окна, выходящего в сад. С ним была его невеста Энни Харрисон, красивая невысокая женщина с глазами мадонны и блестящими черными локонами театральной примы.

Рассказ Фелпса прояснил детали. Его дядя, министр иностранных дел, попросил его скопировать оригинальный текст секретного договора между Англией и Италией, за содержание которого, по словам моего приятеля, французы или русские заплатили бы огромную сумму денег.

Фелпс отправился в свою контору и задержался там допоздна, чтобы выполнить задание без лишних глаз. В какой-то момент он вышел, чтобы справиться у швейцара о чашке кофе, которую просил принести, и обнаружил, что старый вояка уснул на своем посту.

В этот момент звякнул колокольчик в том самом помещении, которое бедный Фелпс оставил без присмотра.

Он бросился в кабинет; при этом по пути туда и обратно он никого не заметил в холле или в пересекающих его коридорах. Однако на месте Фелпс обнаружил, что оригинал договора исчез. Осталась лишь его копия – он успел переписать одиннадцать из двадцати шести страниц.