Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Он выдал это, не открывая толком глаз, развалившись на стуле в позе существа, которому чужие неприятности служат подушкой. И мне впервые за всё утро захотелось усмехнуться. Несварение от кошачьего проклятья было единственной угрозой, которую я мог сегодня обдумывать без камня в груди.
— Несварение оставь на чёрный день, — сказал я ему. — Виктория Евгеньевна и так похожа на человека, которого что-то подъедает. Жить ей спокойно и без нас не дают. Спасибо за предложение.
«Всегда пожалуйста. Я существо щедрое, когда меня хорошо кормят. — Он зевнул, показав розовую пасть. — А вешалок таких будет ещё много, Рома. Люди как мыши: пока в норе тепло, сидят рядышком, а чуть потянуло дымом — разбежались, и каждая считает, что это она первая учуяла пожар. Ты пахнешь дымом. Поэтому они бегут. Это не про тебя, это про мышей.»
Я подумал, что кот, как обычно, прав в той своей перевёрнутой логике, до которой человеку додуматься мешает гордость.
Я постоял ещё немного у телевизора, потом выключил его сам и пошёл наверх, в кабинет.
По дороге до меня доходило то, что я держал на расстоянии всё утро. Работы не было. Ответ Максима ушел в кому. Пуля к этому часу уехала в Канцелярию из больничного сейфа, и коснуться ее сейчас абсолютно невозможно. Карлова обрубила своё дело. Раскручивать было нечего. Со всех сторон, куда я тянулся, меня встречала закрытая дверь, гладкая, без ручки, из тех, что открываются только с другой стороны.
И при этом во мне не было покоя. Тело хотело действовать, преследовать, давить, а действовать было не на ком и не за что. Хуже простоя для человека моего склада не придумаешь: сила есть, злость есть, а приложить их некуда, и они начинают есть тебя самого изнутри, если им не дать выхода. Мне нужно было дело руками, простое, понятное, с видимым результатом и как можно скорее, иначе я придумал бы себе глупость, за которую потом расплачивался бы кровью.
Я зашёл в кабинет и остановился посреди него. Книжные полки, стол, кресло, окно во двор, к тому самому фонтану. Дом был старый, доставшийся мне вместе с титулом, и несколько лет до меня он простоял почти без присмотра, не считая Якова, медленно зарастая снаружи и осыпаясь изнутри. Я обвёл взглядом эти стены, эту пустоту, в которой я жил, как постоялец, и впервые посмотрел на неё не как на временное пристанище между делами, а как на крепость, которую мне предстоит построить.
Раз я не мог дотянуться до того, кто пришёл за мной, я мог хотя бы перестать быть для него открытой дверью.
Яков поднялся следом — я слышал его шаги по лестнице ещё до того, как он показался на пороге. Он остановился в дверях, прямой, руки за спиной, и ждал.
— Заходите, Яков, разговор недолгий, но важный.
Он сделал два шага внутрь и замер на привычной своей точке, откуда видел и меня, и дверь, и окно.
— Я хочу привести поместье в порядок, — сказал я. — Со стороны безопасности. Полностью. Дом несколько лет стоял брошенный, и сейчас это не дом, а проходной двор с красивым фасадом. Я хочу это изменить, и изменить быстро.
— Слушаю.
— Ворота. Те, что сейчас, годятся только отпугивать дачных воришек. Меняем на нормальные — глухие, с замком и электроприводом, чтобы открывались с поста и из дома, а не руками. Калитку рядом, тоже с замком. Дальше — забор. Весь, по всему периметру, метр за метром. Где проломы — заделать. Где осел или прогнил — переложить. Поверху пустить то, через что не перелезешь молча, и провести по нему сигнальную линию, чтобы любое касание било тревогой на пост.
Яков слушал, чуть наклонив голову, и я видел, что он считает в уме — людей, дни, деньги.
— Ворота за день не поставить, — сказал он наконец. — Снять старые — можно сегодня. Заводские глухие с приводом под наш проём придётся либо ждать неделю, либо брать, что есть на складе, и доводить по месту. Я бы взял, что есть, и доводил. Забор — это долго и дорого, Роман Аристархович, я скажу прямо. По всему периметру, с перекладкой и сигнальной линией, — это не неделя, это месяц работы и довольно большая сумма. Я не отговариваю. Я хочу, чтобы вы понимали цифру заранее.
— Цифру я переживу, — сказал я. — Деньги есть, и лучшего применения им я сейчас не вижу. Делайте так, чтобы через год не перекладывать. Что можно закрыть быстро — закрывайте сразу, остальное стройте сколько нужно. Мне важнее, чтобы уже к ночи периметр перестал быть решетом, даже если красиво будет только через месяц.
— Тогда так и сделаем. — Он кивнул, и я видел, что прямота про деньги его успокоила. — Первым делом закроем проломы временно, наглухо, хоть и грубо. Это к вечеру. Капитально переложим потом.
— Лес надо проредить. Вырубить подлесок и кустарник на полосу в несколько десятков шагов вдоль всей стены, к которой прилегает, выкорчевать, прокопать. Сделать так, чтобы между деревьями и забором было голое, простреливаемое глазом пространство, на котором негде спрятаться. Тропинки, старые дорожки — все прочесать, посмотреть, куда они ведут. Самим лесом заняться тоже.
— Это большая работа, — заметил Яков. — Бригада, техника. Шумно и не за один день.
— Да, я понимаю, что это задача ни одного дня. Дальше — свет. Освещение в каждой точке периметра, без тёмных углов вообще. Вдоль всего забора, на воротах, на калитке, по двору, и в той вырубленной полосе на опушке тоже. Часть — постоянное, дежурное, неяркое. Часть — на движение, чтобы вспыхивало в лицо тому, кто сунется ночью. Потом камеры. По всему периметру внахлёст, чтобы не было слепых зон. На воротах — отдельно, с записью лиц и номеров всех, кто подъезжает. Внутри двора. На входах в дом. Запись чтоб шла не только на месте, но и дублировалась куда-то ещё, на случай, если кто-то решит, что достаточно вынести один регистратор.
— Я понял про камеры. — Яков кивнул. — Есть люди, которые ставят такое тихо и хорошо.
— Тихо — обязательно. Теперь люди. Нужна охрана, посменная, с обходами по графику, который меняется, чтобы со стороны нельзя было угадать, когда какой угол пуст.
— Разумеется. — Он помолчал. — Чужих людей в дом сейчас пускать опаснее всего. Тот, кто
