Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
За краткий миг он успел многажды напугаться до чертиков и многажды же возрадоваться: все-таки не отпустил сокровище, удержал у сердца.
Отойдя от первого потрясения, Шуляпин, конечно, распорядился предъявить содержимое замшевого мешочка. Пришлось подчиниться. Ваятель развязал горлышко, на ладонь голубенькой рыбкой нырнула аквамариновая фигурка размером с полвершка, толщиной с изящный дамский пальчик. Имя ей Фирро. Он – Флоренций, она – Фирро, они неразлучны. Она ему помощница, он ей защитник. Может быть, и в Полынном его оставили не абы кабы, а по ее внушению, хоть думать так и не вполне по-христиански. Во всяком случае, вещь непростая, а уж как ему дорога – не подобрать таких слов. Фирро единственная понимает, подсказывает: временами темнеет либо светлеет, холодеет либо теплеет. С ней размышляется ловчее, а умозаключения следуют точные, бесспорные. Потеряй он ее – все равно что душа осиротела бы. Господь не попустил, воистину слава Ему.
– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты! – еще не один раз повторил земской исправник во время короткой повести.
– Или бредим мы купно, или взаправду колдовство… – пробормотал растерянный Флоренций.
Они быстро покинули злосчастный мосток, провели короткое бестолковое совещание на обочине дороги, потом ваятель вскочил в седло, а Кирилл Потапыч с бледной, расстроенной Настей уселись в тарантас. Наскоро попрощавшись, разъехались. Снежить заспешила обратно в Полынное, отложив на завтра и Семена Севериныча с Антоном, и Неждану. Всадник не мог отделаться от предубеждения, что хитрый Шуляпин последует за ним куда бы то ни было. Так пусть лучше домой. Казенный же мерин вопреки опасениям потащил экипаж в Трубеж, к земской управе.
Весь недолгий путь до родной усадьбы ваятель, не доверяя карманам, крепко сжимал в кулаке свою Фирро. У него отсутствовали всякие сомнения насчет снурка – тот крепок и мог исправно служить еще не один год, между тем… Все-таки в округе поселилось колдовство, как бы ни отказывали ему в существовании просвещенные деятели и сам Листратов. Пожалуй, Зизи не стоит об этом знать.
Отцветшая черемуха сызнова желала подцепить его, как перезревшая барышня брыкливого кавалера на балу. Всадник не снизошел к ее кокетствам, даже не глянул. От обиды та уронила наземь несколько лепестков-слезинок, скоро их затопчут, и поделом: нечего благоухать в неположенный срок. На лысом пригорке разлегся здоровенный белый пес, похожий на волка-оборотня, только с доброй мордой и озорным хвостом. У него при себе было некое лакомство, чтобы погрызть, – кость или горбушка, достойное развлечение для субботнего вечера. Небось хозяин неподалеку, иначе такой зверь может напугать ребятишек, или молоденьких легкомысленных грибниц, или дряхлых богомольцев по пути в монастырь.
Этим днем Флоренций обещал навестить Неждану и сговориться об изваянии, но после всех неурядиц не имелось сил еще куда-то плестись, что-то сочинять. С тем и оказался он перед воротами Полынного, вымотанный, потухший, до крайности недовольный. Вечер был потрачен им на баню, ужин и теплую перину. Сквозь дрему слышались шорканье девок неурочной порой, звон склянок, приглушенные жалобы. Потом все утонуло в умиротворяющем журчании реки.
Воскресенье прошло в суете: барыня раскапризничалась, прогнала от себя Михайлу Афанасьича, а воспитаннику велела читать слезливый французский роман, в котором копилось много душещипательности, но мало ума. Степанида сварила на обед куриный бульон – самое пользительное и самое ненавистное Листратову кушанье. Он увернулся, вместо лапши доел остатки вчерашних пирожков, выхлебал миску простокваши, настроился от души напиться чаю с вареньем и поразмышлять без сотрапезников и без суеты. Судьба же имела собственные планы на это чаепитие: его пришлось делить с Игнатом Митрошиным, который заглянул будто бы без дела. Будто бы…
На господине Митрошине красовалась воскресная одежа: чистый тесноватый фрак жгучего ультрамарина и черные панталоны, заправленные в отлично начищенные сапоги. Жилет он выбрал молочный, что смотрелось весьма нарядно, инда Флоренций поддел приятеля:
– Уж не свататься ли ты вознамерился? Вон как вырядился!
От этой незначительной шутки Игнат стушевался, порозовел землистым своим лицом:
– Ни в коей мере. С литургии еду, а домой не хочется.
– Ну и славно, что навестил, славно. Мне как раз отменно скучается, – соврал ваятель и усадил гостя за чай.
– А ты что ж, никак пропустил? – удивился тот.
– Увы. Зинаиде Евграфовне неможется, я же не смею ее оставлять. – Флоренцию опять пришлось слукавить: на самом деле опекунша воспитала его не слишком набожным, понеже у ней у самой имелись к Господу множественные вопросы. Она непозволительно манкировала христианским долгом и даже поссорилась с батюшкой Иеремией. К счастью, Михайла Афанасьич занялся починкой сих наиважнейших уз, вроде бы заштопал.
– Тут такой казус: мы давеча не договорили, на похоронах…
– О чем не договорили? – Листратова будто взнуздали, но виду он не подал.
– Касательно Антона и всего в той связи.
– Разве ж оно так? Прошу простить, но мне нечего сказать. Я отнюдь не осведомлен, однако, коли тебе есть чем поделиться, буду признателен, ибо извелся.
В миролюбиво-рыжую столовую Полынного проникла настороженность: птицы убрались подалее, мыши под половицами затаились, челядь тоже не подавала признаков рачительности, только прикрылась сама собой дверь. Оба собеседника застыли с вопросительными гримасами. Листратов ковырял ложкой в розетке, Митрошин вытащил дешевую солдатскую табакерку, открыл, взял понюшку, но так и не донес до носа.
– Я ведь не просто так, я с самыми искреннейшими намерениями… – Игнат высыпал щепоть обратно в табакерку, захлопнул ее, сунул в карман. Освободившаяся пятерня потянулась-таки к носу, почесала. После этой заминки он нашел в себе силы продолжать: – Впрочем, скажу не таясь. Тут такой казус: мнится мне, что Алихан и никто другой виновник всего несчастья. Вот тебе доносец, Флоренций Аникеич, знаю, что ты любитель ковырять до мякотки.
– Алихан? Оно с чего такие домыслы?
– А кто ж еще? Я таковских повидал, паче повоевал с ними. Отнюдь не сродни нашему они, несходно глядят на вещи. Видишь ли, для них девицы – все одно что посуда какая или книжица: прочитал – можно выкинуть, разбилась – тоже не страшно, будет черепок.
– И что же с того? – протянул Флоренций, быстро соображая, какую сторону принять, каким словам поддакивать, а каким перечить. Игнат вовсе не дурачок, в армии он умудрился прославиться проницательностью своей и беспримерной храбростью. Особенный один случай возвел его прямо-таки в герои.
Дело было лет пять назад. Шла война с персами, те сами напали, недовольные присоединением к Российской империи грузинских и иных кавказских земель. Россия же крепко держалась за свои завоевания, тем и разозлила Фетх Али-шаха. Он хотел сам главенствовать окрест, не делясь
