Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Темнота пришла без перехода.
⁂
Я выплыл из сна не до конца, на той мелкой воде, где тело ещё спит, а слух уже работает.
Матрас качнулся. Рядом со мной поднялась Катя — осторожно, перенося вес медленно, чтобы не разбудить. Я слышал, как она встала, как босые ступни прошли по камню к стулу, как зашуршала ткань. Одевалась в полумраке, тихо, по-кошачьи, но Чешир все равно сказал бы, что он сделал бы это тише.
Серый свет едва тронул штору. Раннее утро.
Шаги вернулись к кровати. Она наклонилась. Я почувствовал, как прядь её волос скользнула мне по щеке, и следом — губы, тёплые, сухие, и этот поцелуй на секунду вытащил меня ближе к поверхности, чем я хотел.
— Спи, — выдохнула она почти беззвучно, мне в висок. — Машина у ворот. Я уезжаю.
Я хотел сказать что-то, удержать, договорить вчерашнее, но язык не слушался, и вместо слов вышло что-то невнятное, и она тихо усмехнулась, я услышал эту усмешку кожей.
— Знаю, — сказала она, будто я договорил. — Я тоже не доспала. Мы вчера остановились на середине, и я не успела сказать тебе ещё одно. Скажу, когда вернусь, на трезвую голову, не в четыре утра и не в полусне. Это важное, поэтому не хочу комкать. Просто держи в уме, что у меня к тебе остался один разговор. И он не про Демида.
Я что-то промычал, пытаясь зацепиться за её слова и не находя опоры, — сон тянул назад тяжёлой рукой. Сквозь него я отметил только тон: не злой, не тревожный, а тот собранный, которым она говорила вещи, решённые заранее. «Не про Демида». Я попробовал удержать это, и упустил.
— Записку я оставила на тумбочке, — добавила она. — С телефонами. Отцовский секретарь, гостиница, всё, по чему меня можно найти, если мой будет вне зоны. Ты вчера потерялся на сутки, так что теперь у нас правило: мы всегда знаем, как достать друг друга. Я своё условие выполнила. Твоя очередь. Три-четыре дня, — сказала она, выпрямляясь. — Веди себя прилично. Не лезь под пули. Корми кота.
Губы ещё раз тронули в этот раз мою щеку. Потом тепло отошло. Шаги к двери, лёгкие, быстрые. Скрипнула половица на пороге. Дверь притворилась мягко, без щелчка.
Я лежал и слушал, как она спускается по лестнице — четырнадцать ступеней, я знал их наизусть теперь, — как внизу коротко возник и пропал голос Якова, он уже не спал, как открылась и закрылась входная дверь. Через минуту далеко, у ворот, заурчал мотор чужой машины. Звук обогнул дом по аллее и ушёл в лес, истончаясь, пока не растворился совсем.
Контур отметил, как тёплая рыжая точка Кати выкатилась за периметр и пропала за кромкой моей земли.
Дом стал на одного человека пустее.
Я подумал об этом секунду — холодно, по привычке считать периметр. Ксюши нет. Сони нет. Теперь и Катя выехала за стену.
Чешир в ногах перевернулся, не просыпаясь, и прижался плотнее.
Я закрыл глаза и провалился обратно, на этот раз глубоко, без снов.
⁂
Проснулся я от того, что в комнате стало светло.
Не серо, как на рассвете, а по-настоящему светло, солнце пробило облака и легло на штору белым прямоугольником. Я открыл глаза, и тело первым делом отчиталось по списку: правое плечо тянет в шею, поясница держит ноющую полосу, левая ладонь саднит мелкими точками от вчерашней стеклянной крошки. Привычная утренняя ревизия человека, чьё вчера было длиннее, чем хотелось.
Часы на тумбочке показывали девять минут одиннадцатого.
Я полежал ещё минуту, прислушиваясь к дому через контур. Яков внизу, на кухне, двигался в своём бесшумном ритме. Тимошка где-то у фонтана. И ещё одна точка — тёплая, бодрствующая, не там, где была ночью. Света.
Двор был пуст. Аллея пуста. Я потянулся к тому углу у фонтана, где ночью прошла тень, потянулся осторожно, как языком к больному зубу. Ничего. Утренний двор, площадка, сухой фонтан, лес за ним. Контур держал четко, без сбоев, и в дневном свете вчерашняя тень казалась именно тем, чем я хотел её считать, — усталостью, дорисовавшей фигуру там, где её не было.
Я встал. Камень под ступнями обжёг твердостью и разбудил лучше воды. На тумбочке, прислонённая к бронзовому светильнику, стояла записка — сложенный вдвое лист, исписанный её быстрым почерком. Телефоны: секретарь отца, гостиница, ресепшен выставочного комплекса, какой-то добавочный. Внизу, отдельной строкой, без подписи: «Если пропадёшь снова — найду тебя и приеду, чем бы ты ни был занят.» Я перечитал последнюю строку дважды. В ней не было ни упрёка, ни шутки, было обещание, такое же будничное, как список телефонов над ним. Я сложил лист и убрал во внутренний карман, к телефону. Условие, которое она вчера выбила из меня в столовой, она закрепила бумагой, пока я спал. Кац в ней работал даже в нежности.
Рубашка — серая, из тех трёх, что Яков повесил в шкаф. Джинсы. В зеркале над комодом мелькнуло лицо: щетина перешла из заметной в откровенную, под глазами синева, на скуле тонкая царапина, которую я вчера не замечал. Лицо человека, которого, по выражению Жени, выкопали археологи.
На лестнице меня перехватили.
Чёрная молния возникла из ниоткуда — видимо, он караулил у двери, — пошла по перилам, прыгнула на плечо привычным живым воротником. Когти прихватили рубашку точечно, без веса, и в голову хлынуло сразу, на полной громкости, будто и не было паузы со вчерашней ночи.
«Наконец-то. Рыжая ушла, поцеловав тебя на дорогу. Меня — нет. Ни погладила, ни попрощалась, ни паштета на память. Я запомнил этот факт и внёс в список. Когда будем делить наследство, она получит на одну рыбную голову меньше, чем рассчитывает.»
— Доброе утро тебе тоже, — сказал я, спускаясь.
«Утро у тебя. У меня уже почти обед, а я ещё не ел по-человечески. По-кошачьи. Ты вчера обещал третий паштет вечером. Вечер прошёл. Ночь прошла. Где паштет, Рома? За тобой долг, и проценты по нему капают каждым моим голодным взглядом. Я мучаюсь, не знал, что ты берешь меня для того, чтобы издеваться. Тогда бы я сразу перестал бы есть и умер бы от голода, зато честно, и без всех этих многочисленных страданий! Как
