Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
— Что-то мне подсказывает, что ты не сама так решила, иначе, тебя бы тут не было.
— Папа так решил. Сказал, что это отличная партия. А с тобой не безопасно, что Демид перспективен, что через год я скажу отцу спасибо. Он сказал, что барон Крайонов — занятный молодой человек с тёмной родовой историей и талантом притягивать неприятности, и что он желает мне мужа, рядом с которым в меня не будут стрелять.
— Любопытно, — сказал я. — Вчера это была фигура речи. А сегодня в человека напротив меня действительно выстрелили через окно.
«Интересный человек этот старший Кац, — подал голос Чешир, вылизывая Усы. — Я бы его понюхал поближе. От таких всегда тянет чем-то кислым из-под одеколона.»
Я мысленно отмахнулся от кота, хотя зерно в наблюдении было.
— Я не пойду за Демида, — сказала Катя, и зелёные глаза держали меня в упор. — Пусть лишает наследства, статуса, всего. Мне двадцать, у меня голова работает. Без камней и золота Иосифа Каца я проживу. Я не собираюсь продаваться за деньги. Ты мне нравишься и я останусь с тобой.
В груди поднялось тёплое, потому что меня выбирали против Дома и против денег, открыто, и в прошлой жизни так меня не выбирал никто. Холодная половина головы при этом считала ходы и видела, чем оборачивается фраза «пусть лишает наследства», брошенная наследницей в четыре утра.
— Послушай, я разнимал чужие конфликты и знаю, как они устроены изнутри. Решение, принятое на агрессии, — самое дорогое из всех возможных. Лишённого наследства назад не возвращают. А вот помолвку при желании можно и отменить: это вопрос рычагов и времени, а не чувств. Он не сообщал об этом пока никому? Только тебе?
Она кивнула.
— Это хорошо, он сообщил тебе новость. Значит, ждёт твоей реакции. Если бы ему было все-равно он бы сообщил об этом публично. Поговори с отцом ещё раз, спокойно. Оставь ему возможность отыграть назад, сохранив лицо, — людям его склада важнее всего не выглядеть уступившими даже перед собственной дочерью. Найди ему такую форму, и его желание изменится.
— Поздно, Ром. Ты рассуждаешь о человеке, которого не знаешь. И «по-хорошему» с ним не работает, потому что никакого «по-хорошему» у него нет. Есть только то, что решил он. Он не торгуется и назад не отыгрывает. Он давит, без выражения, пока человек напротив не устанет и не примет его волю за свою собственную. Для него моё согласие и есть та самая форма, которую ты предлагаешь искать. И он будет давить, пока я её не подпишусь. А то, что он еще не сообщил это по новостям лишь показывает, что у него есть какой-то план по этому поводу. Он с моим мнением в таких вопросах считаться не станет. Он считает, что лучше знает, где и с кем мне будет лучше. Завтра я улетаю с ним в другой город, на большую отраслевую выставку. К ней готовились полгода, и там будет одно очень высокое лицо, ради которого всё и затевается. Если я не появлюсь, это будет пощёчина даже не отцу, а хозяину выставки. Подставлять этого человека вот так, на людях, я не стану.
— Сколько тебя не будет?
— Дня три-четыре. Открытие, приёмы, переговоры отца, обратная дорога. Я отыграю роль дочери, улыбнусь кому положено. Просто отбуду эти дни и вернусь. К тебе. Мне кажется он специально выбрал такой момент, сообщил мне эту новость, зная, что я не смогу оборвать с ним связь в момент. Завтра он снова начнет давить, только уже в живую. Шаги Каца всегда просчитаны наперед. Поэтому я просто откажусь от наследства и уйду из семьи. Жить всю жизнь с тем, кто мне не нравится, я не собираюсь.
Ее слова начали идти словно сквозь туман. Кл мне возвращались по новому события дня и последних нескольких недель. Вокруг меня что-то стягивалось, всерьёз, и любой, кто стоял близко, попадал в радиус.
— Катя, — сказал я осторожно, заранее зная, как это прозвучит. — Может, после выставки тебе стоит немного побыть у отца. Безо всякой свадьбы и примирения, просто переждать. То, что случилось в «У Кариба», — не случайность. Внимание ко мне поднялось до уровня, на котором стоять рядом опасно. Дом твоего отца — это стены, охрана, имя, которое не рискнут задеть. Там тебя никто не достанет. Такой безопасности я тебе пока дать не могу.
Я выговорил это и стал ждать, потому что предлагал ей на время отойти от меня подальше, предлагал искренне, и в этом учитывалась логика.
Она смотрела на меня долго.
— Нет, — сказала она наконец. — Ты пытаешься спрятать меня в надёжное место, и в твоей голове это дом отца. А для меня дом отца — клетка. Ты прячешь меня от пули и сдаёшь прямо в руки тому, от кого я бегу. Через неделю там я буду помолвлена, через месяц замужем, и поздно будет плакать. Жить у отца бессмысленно: каждый день под его крышей — это день, который он у меня отбирает настаивая на свое. Ты не знаешь, как он умеет убеждать. На расстоянии я могу ему противостоять, вблизи он словно гипнотизирует меня. Я совершу поездку, просто потому что это было решено заранее. После — перевезу свои вещи к тебе.
— Ты понимаешь, что рядом со мной опасно не фигурально, — сказал я.
— Понимаю. Я понимала это весь сегодняшний день, одна, не зная, жив ты или нет. И всё равно выбираю. Так что моей же безопасностью меня не отговаривай. Это мой выбор, и я сделала его давно.
Я взвешивал. Холодная половина выкладывала неприятное: я собирался ввести женщину, которая мне нравилась, в самый центр того, что вокруг меня стягивалось, сделать её ещё одной точкой боли, через которую по мне можно бить, как ударили сегодня через Максима. Я слишком хорошо знал, как это происходит, потому что в прошлой жизни делал так сам — находил у фигуранта самого дорогого человека и давил через него, постоянно и безотказно, ведь через любовь ломается даже тот,
