Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Хозяйка выделила гостю комнату, где прежде хранил свои облачения покойный батюшка Иона. Помещение прокоптилось ладаном и воском, на стенах сохранились образа, под ними лавка, сундук, с противуположной стороны кровать под пологом и обширный стол без признаков жизни. Внутри имелась еще одна дверь – в молельню. Два узких оконца выходили на изрядно ухоженный огород. Сама же попадья обитала в просторном жилье с распахнутыми на реку глазами. Внизу хранили землистую прохладу горница и еще одна пустовавшая комната, наверх вела лесенка, там тоже не просто чердак, а светелка, даже две. Чисто, пусто, тихо. Оставалось только загадать, чтобы к Ефросинье не пожаловали дети или внуки, но те наезжали нечасто, бабка и их умудрилась отвадить испорченным характером.
Антон разместился не без удобств, хоть и без привычных излишеств. От кушаний он отказался.
– Вот тут покамест пообвыкнешься, потом видно будет. – Флоренций развел руками, не находя правильных слов.
– Покамест… А после?
– Погоди… Даст Бог, сыщется злодей или нарисуется некий натюрморт…
Неопределенность грядущего смущала не одного Елизарова. Оба не знали, чего ждать и к чему готовиться. Не прятаться же всю жизнь! Хотя…
– Флорка! Тебе надлежит вывести Алихана на чистую воду.
– Мне? Отчего же? Разве власти так уж никчемны?
– А то! Вспомни историю с наученной свахой! – Антон кисло ухмыльнулся. – Им завиноватить меня – что репку выдернуть. Одна надежда на тебя.
– Ишь… Труднехонько… Но правда твоя: долго оное затворничество продолжаться не может. Что ж… Надо поближе сойтись с ним. И еще молиться, чтобы Господь надоумил на что-нибудь путное. Однако покамест не чую за собой способности к подвигам. Так что не обессудь.
Он вышел от матушки Ефросиньи усталым от уговоров и недовольным поручениями Антона – одним словом, скисшим, как недельное молоко. Легко же тому отлеживаться за бревенчатой стеной… Эх… И тем не менее Флоренций собрался назавтра навестить Заусольское, прощупать Алихана. Пока же, шагая берегом реки, он снова загрустил о своем: заказов нет, ехать никуда невозможно, работа валится из рук, вся его будущность – дурашливые рисуночки без смысла и без цели. Чепуховая будущность, надо заметить.
Темнота на кладбище отличалась от прочей. Эта густела вязкой брагой. Кресты не тонули в ней, а торчали напоминаниями. Полнолуние минуло, тонкий серп золотился едва-едва, как девичий профиль под вуалью. Наверное, на небе облака без прорех, вот и звезд не видно. Для вящей скрытности Флоренций привез Антона в дрожках под чекменем, теперь приходилось ехать на передке, медленно, и от этого почему-то портилось настроение. Совсем неподалеку тренькала балалайка, неумело, зато с душой. Он повернул голову в ту сторону и вздрогнул: на крайней могиле вместо креста белел череп, притом не человечий, а собачий либо волчий – с вытянутой треугольником мордой. Вокруг него зримо сгущался и шевелился мрак, крутились светлые прядки шерсти. Пространство за ним изгибалось и приплясывало, поблизости же раздавались клацанье зубов и скулеж. Художник поневоле придержал лошадь, начал вглядываться, ругая себя за забытый фонарь. Опять у него только нож за голенищем, да потертый кнут валяется без дела где-то под скамейкой. Главное его орудие, зоркий глаз, в темноте служил скверно, оттого сделалось неуютно, и сердце почему-то забилось чаще, громче.
Он напряг зрение до предела, и мертвая голова переместилась ниже, повернулась, воплотившись в невнятное собрание штрихов. В этот миг усилился и скулеж, перерос в рычание. Пришло время все-таки остановить дрожки и лезть под лавку за кнутом, но холод сковал шею и не находилось сил оторваться от ночного морока. Лошадь тоже почувствовала, что они не одни, застыла без команды, фыркнула куда-то под ноги себе. А капризная луна все не торопилась снять вуаль, не подсвечивала вверенный ее заботам мир. Флоренций вытащил из кармана футляр с кремнем и кресалом, чиркнул. Искры родились, а пламя – нет.
– Добрый вечер вам, Флоренций Аникеич, – пробасил череп и спрятался.
– И вам, добрые люди… – Листратов постарался не допустить в голос тревожности.
– Не спужали вас? – все так же басом спросили из тьмы.
– Нисколько. Простите, лица не разберу.
– И то, месяц-то не вылупился. Это я, Матюша. – Светлые нити на миг схлопнулись и возникли снова.
Флоренций догадался, что парень поклонился ему во мраке, белесые прядки – это прошивка на рубахе, череп – девичья косынка, а скулила собака у ног. Когда череп провалился во мрак, стесняшка затаилась за своим ухажером.
– А я матушке Ефросинье гостинцев доставлял, да и припозднился, – легкомысленно и нарочито громко оповестил Флоренций. – Ну если помешал, простите великодушно. С тем доброго вам вечера, и, пожалуй, я трону.
Он проехал кладбищенским полукружьем, не оглядываясь и не поспешая, но твердо решил более не соваться во мглу без надежного оружия. Зизи с ее кузеном уже поужинали, ему же Степанида принесла горшочек бобов с луком и половину ржаного калача. После простой сытной пищи сразу потянуло в сон, не захотелось думать про скрытного Алихана, легкомысленного Антона и несчастную заблудшую Алевтину Васильну. Флоренций провалился в блаженную дрему, едва коснувшись перинки, его аквамариновый амулет недовольно поворочался, и тогда сонная рука освободила его, оставила до утра на подоконнике питаться лунным светом.
Поутру ваятеля разбудил уличный гомон: вроде скрипели колеса, ржал чужой конь, кто-то приветствовал гостей. Он подскочил к окну, не глядя сгреб свою Фирро и засунул на привычное место, глазами же оценил диспозицию. Она представлялась любопытной. Во дворе стоял тарантас Кирилла Потапыча, сам он прохаживался вдоль крыльца, конюх суетился вокруг рыжего мерина, зачем-то распрягал, на откидной ступеньке экипажа застыла тоненьким стебелечком девичья фигурка в желтом платьице с алым пояском. Шляпка того же цвета горела огнем, лицо пряталось в ее отсветах, между тем не приходилось сомневаться, что это не кто иной, как исправникова дочка Анастасия Кирилловна. В такую-то рань!
К удивлению примешивались досада и – неожиданно! – удовлетворение. Первую порождала неуемная подозрительность господина Шуляпина, вторую – его же проницательность. Листратов наскоро ополоснул лицо, надел приличествующее утреннему приему платье и вприпрыжку столь резво ринулся навстречу гостям, что едва не скатился с лестницы. Зинаида Евграфовна изволили почивать, но Семушкин уже сиял редковласой макушкой и сыпал любезностями:
– А и как вы замечательно придумали, досточтимый Кирилл Потапыч, проехаться по холодку, дабы навестить сей цветущий уголок – отраду для глаз и как есть упокоение для мятежных дум. В иных местах сыщутся ли
