Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Меня подвели к первой машине. Жандарм открыл заднюю дверь — серый пластиковый салон, металлическая сетка между передними и задними сиденьями, ручки внутренние отсутствуют.
— Садитесь, пожалуйста.
Я сел. Дверь захлопнулась за мной — глухо, плотно, с тем характерным фиксирующим звуком, который ни с чем не спутаешь, потому что у этого звука есть особенное, подвальное эхо, идущее по позвоночнику снизу вверх. Сетка прямо перед лицом. Запах — перегар утренней смены, дезинфекция, чужая кожа, синтетический ароматизатор «океан» из освежителя у зеркала.
Через стекло я видел, как Женю усаживают в третью машину, ту, что стояла дальше. Раздельно. Меня — в первую, Женю — во вторую. Между нашими машинами оставили достаточно свободного пространства, чтобы из одной машины не было видно лица человека в другой.
Я отметил это.
Машина тронулась. Подольск за окном пошёл назад — двухэтажки, аптека на углу, остановка с треснувшим стеклом и выцветшей рекламой зубной пасты, та же бабушка с сумкой на колёсиках, что и утром, или другая, очень похожая. Жизнь снаружи продолжалась в своём обычном ритме, и ей по-прежнему не было никакого дела ни до ресторана, ни до меня, ни до графского наследника, лежащего сейчас в скорой с круглой раной в груди и моими отпечатками крови на разорванной белой футболке.
Я смотрел на свои руки.
Кровь на ладонях. Кровь под ногтями. Манжеты белой рубашки тёмно-красные от запястья до локтя, насквозь. Брюки на коленях — в чёрных подсохших пятнах. На бедре — мелкие порезы от стеклянной крошки, ткань влажная, прилипла к коже. На правом запястье — узкая царапина с натёкшим валиком крови по краю.
И только сейчас, когда машина шла по тихой подольской улице с синей мигалкой на крыше, и ничего от меня не требовалось, и руки мои лежали на коленях красными ладонями вверх, и сетка перед лицом отделяла меня от мира тонкой металлической решёткой, — только сейчас мысль, которую я отложил в дальний ящик головы пять минут назад, поднялась оттуда сама собой и встала передо мной во весь рост.
Максим за секунду до выстрела поворачивался ко мне.
Он стоял у окна, повернулся, и в эту секунду в него попали. Если бы он повернулся на полсекунды раньше — стрелок ждал бы ещё. Если бы повернулся на секунду позже — стрелок ждал бы ещё. Он попал ровно в ту секунду, в которую Максим открылся. И до этой секунды Максим стоял спиной к окну, и стрелок видел его спину, и не стрелял. Стрелок видел спину Максима и ждал, пока Максим не повернётся.
Зачем ждал?
Стрелок такого уровня не ждёт ради красивой мизансцены. Стрелок такого уровня не ждёт ради того, чтобы попасть в грудь, а не в спину. Стрелок такого уровня ждёт по одной причине — он смотрит в прицел и хочет увидеть лицо. Хочет убедиться, что бьёт по тому, по кому должен. То есть он не был уверен, что Максим — его цель.
Я сидел за столом напротив Максима. Через стекло, со ста метров, через тонировку, две человеческих фигуры в полутёмном кабинете. Один сидит, другой стоит. Один в белой футболке, другой в белой рубашке и серой куртке. Со ста метров, через тонировку, силуэты.
Стрелок ждал, пока цель повернётся, чтобы видеть лицо.
И повернулся не я.
Повернулся Максим.
Машина свернула на улицу, ведущую к зданию жандармерии, и я опустил голову, и закрыл глаза, и эта мысль осела во мне глубоко, и легла рядом со всем остальным, что я уже носил в себе после арены, и ещё не нашёл, куда складывать, и от чего тяжелее становилось каждое утро. Мысль легла, и я почувствовал, как у меня дрогнул угол рта — не от страха и не от облегчения, а от того особого холодного понимания, которое бывает у человека, узнавшего, что он только что должен был умереть, и не умер, и ещё не успел решить, что с этим знанием делать.
Машина остановилась. Раздался лязг ворот.
Подольский отдел жандармерии — двухэтажное здание серого камня, имперский герб над входом, литая решётка на окнах первого этажа, внутренний двор за высокими металлическими воротами. Машина въехала во двор, ворота закрылись за нами тяжёлым лязгом, отдавшимся в груди.
Меня вывели.
Двор асфальтовый, мокрый, с лужами, по которым прошли свежие следы шин — здесь только что въехала ещё одна машина, может быть, та, в которой везли Женю. Дверь в торце здания — служебный вход, без вывески. Ступени вниз — три, четыре, пять. Лампа над дверью жёлтая, тусклая, в оплётке проволочной сетки.
Внутри — коридор. Свет ламп дневной, белый, равнодушный к тому, кого по этому коридору ведут. Стены крашены до пояса в тёмно-зелёный, выше — кремовый, с лёгкой шероховатостью штукатурки.
Дежурный за стеклом — пожилой жандарм в очках, сухой, с пергаментной кожей. Принял у моего конвоира бумаги, расписался, не поднимая на меня глаз. Меня провели дальше, по коридору, мимо нумерованных дверей.
Я обернулся на ходу.
Метрах в десяти позади, между двумя жандармами, шёл Женя. Лицо собранное, спина прямая, руки сложены спереди, мазок крови на щеке он, кажется, успел стереть рукавом — остался едва заметный коричневый след, тянущийся к скуле. Поймал мой взгляд. Кивнул.
Нас разводили по коридору в разные стороны. Меня свернули в первую дверь справа. Женю провели мимо, дальше, в глубину здания.
Жандарм открыл мне дверь.
Камера. Свидетельская, не следственная — отличается размером и отсутствием решётки на окне. Окна в этой не было вовсе. Бетонный куб метра три на два. Скамья у дальней стены — крашеная синим, потёртая до металла на углах. Столик — маленький, привинчен к полу. Лампа дневного света на потолке за решёткой, мигающая на одну долю секунды чаще, чем должна, отчего по комнате бегали едва заметные пульсирующие тени. В углу под потолком — камера наблюдения, чёрная, с красным огоньком записи.
— Прошу.
Я вошёл.
— Телефон, ремень, шнурки, часы.
Снял всё. Телефон, кожаный ремень, шнурки из ботинок, часы. Сложил на стол. Жандарм собрал в прозрачный пакет с зип-замком, написал маркером моё имя по верхнему углу, не глядя на меня.
— Воду через десять минут. Туалет по требованию. Ожидайте, к вам подойдут.
— Сколько?
— Не могу сказать.
Вышел.
Дверь закрылась за ним глухо, тяжело, с
