Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
– Ты согласна бежать со мной? Или хочешь жить в богатстве, спать со старым мужем на пуховых перинах? – спросил он напрямик.
– Нет, не хочу шелков и серебра. Ты мне мил. Если желаешь назвать меня женой, я готова сопутствовать тебе, хоть бы дорога наша вела на край света, – не стала лукавить Енли.
При этих словах сердце Кебека выпрыгнуло из груди и взлетело к сосновым верхушкам. А может статься, и выше. Но кто-то в тот самый миг увидел, как с небосвода сорвалась и покатилась вниз звезда.
Как решили влюбленные, так и сделали: сбежали темной глухой ночью, затирая следы, обошли обжитые кочевья и поселились в небольшой расселине у подножия горы. Кебек и Енли зажили простой честной жизнью. Иногда им приходилось заменять поцелуями ужин, а иногда – обед, но ни разу не пожалели они о своем выборе.
Однако родичи Енли не простили самоуправства. Жених из рода кипчаков уже выплатил им половину выкупа, который теперь следовало вернуть с привеском. Аксакалы отправили гонцов к старейшинам тобы, приказав выдать беглецов и грозя в противном случае ссорой и междоусобицей. Соплеменники Кебека недолго размышляли, стоило ли рушить из-за одного упрямца дружбу двух племен. Так молодожены оказались перед лицом казия. За их спинами толпился весь род, женщины прикрывали ладонями рот, дети показывали пальцами. Красавица Енли стояла с четырехмесячным малышом на руках, прижимала подбородком вольный конец платка, чтобы не отдавать его ветру. В ее косах все так же звенели серебряные подвески, но песня их теперь лилась тревожно, срываясь в плач. Мужественный Кебек приготовился встретить наказание, но он еще не знал, насколько суровым оно будет.
В общем, грозный судья, никогда не поднимавший к небу смоляных очей, проявил жестокосердие: за непослушание влюбленных ждала лютая казнь. На тонкую шею Енли накинули петлю, Кебек бросился к ней, но тут вокруг него тоже обвился могучий аркан, стянул плечи, кисти, щиколотки, бедра, обмотался вокруг молодой груди. Мать протянула толпе спящего малыша, но никто не желал взять его на руки. Напрасно она просила, умоляла слезами, уговаривала самыми жалостными словами. Женщины замыкались покрывалами и беззвучно плакали, мужчины отворачивались. Отец Енли сплюнул под ноги и ушел с майдана, а ее сестра упала казию в ноги, моля о пощаде, но тщетно: вершитель правосудия не изменил решения, только позволил положить малыша на телегу с соломой, где тот и спал, посасывая во сне пухлый пальчик, подрагивая длинными черными ресницами.
Кебека и его красавицу-жену привязали к хвостам шестерки лошадей да пустили тех вскачь. Острый скальный клык вспорол нежный висок Енли, окрасился алым, она потеряла сознание, тогда бахадур выдохнул: его возлюбленная не будет мучиться, смерть придет к ней в забытьи как избавительница. Это добрая смерть. Самого же его терзало беспощадной стерней и камьем, но глаза не отрывались от любимого обреченного лица, а с губ не сорвался ни единый крик или даже стон, чтобы не разбить ее спасительного беспамятства.
Скакуны неслись, подгоняемые страхом. Вот они нырнули в овраг, обреченные покатились под копыта своих палачей. Через полчаса все завершилось: изуродованные тела кинули в яму. Говорят, что с неба в тот миг сорвались сразу две звезды. А малыш продолжал спать, малыша так никто и не взял…
* * *
Алихан закончил рассказ, и в салоне Елизаровых ажурной шалью повисло молчание, его тревожили одни лишь вздохи. На маленьком столике призывно рубинился хрустальный графин, на атласной козетке дремал рыжий кот – свидетель многих драм. Антон и Александра, дети помещика Семена Севериныча Елизарова – самого заядлого конезаводчика на весь уезд, – принимали приятелей из местной молодежи, чтобы рядовым порядком наладить их дружбу со своим дальним родичем по материнской линии. Тот прибыл не из степей, а из Санкт-Петербурга, где его отец служил кем-то по части азиатских владений империи. Их кровные узы с супругой Семена Севериныча терялись в четвертом или пятом колене, но у магометан принято считаться до седьмого, поэтому хозяйка Заусольского почитала Алихана за дорогого гостя. Ее сородич прекрасно изъяснялся на русском и владел грамотой, слухи доносили, что их семья принадлежала к степной аристократии. Впрочем, про родню Аси Баторовны всегда судачили как про богачей.
Теперь, закончив свою удивительную повесть, Алихан стоял у натертого до блеска рояля и победно оглядывал притихших слушателей. Расшитый шелковый халат едва сходился на его крепких плечах. Спереди от ворота до подола лились мотивами шнуры и косицы, листики и стебельки. Сзади, аккурат между лопатками, алел то ли цветок, то ли скрывающийся среди стежков пернатый всадник; крылья оседланной им птицы плескались по плечам и рукавам, самые длинные перья доходили доверху и переползали на полочку, на ключицы. В вороте расчудесного одеяния белела сорочка с цветными оборками, снизу выглядывали шальвары синего сатина и мягкие домашние туфли с загнутыми кверху носами. На темени он носил замечательно крохотную шапочку – тюбетейку, сплошь затканную разноцветным бисером. Такой необыкновенный наряд затмевал убранство бело-голубенькой гостиной, так что приглашенные неприкрыто любовались прежде всего им. Между тем и сугубая внешность у степняка обнаруживалась приметная: раскосые черные глаза, что кинжалы, мелкий прямой нос, гладкие смуглые щеки, темно-бордовые губы бантиком с тонкой ниточкой усиков поверх. В представлении обитателей Трубежского уезда Орловской губернии так выглядели восточные султаны в их сказочных шатрах. Вернее, не султаны, а принцы, потому что Алихану едва исполнилось двадцать. Голову он держал чуть наклонив, оттого взирал по-ястребиному, в лице же не прослеживалось никакой хищности, напротив, одно добронравие, а из недостатков – желание покичиться своей мужественной красотой и нездешним ярким опереньем.
– А это правда случилось или нет? – Сашенька Елизарова осторожно примостилась рядом с наглым котом.
На нее смотрели, и она это знала. Хозяйской дочери едва минуло семнадцать, ее отличала избалованность, коя чудесным образом отображалась во внешности: дикая лань с длинными ресницами над зеленым мерцанием, с матовой, даже на взгляд теплой кожей, непослушными темными волосами, удивительно неправильным и в то же время удивительно совершенным овалом лица. Она дышала непредсказуемостью и завораживала тонкими чертами тревожной, ненашенской красоты. Для маленького приема Александра выбрала муаровое платье под цвет глаз – ни дать ни взять царица дубравная. Вопрос ее звучал требовательно, и Алихан растерялся.
– В наших краях считается, что все произошло на самом деле, Александра Семенна. – Его лукавый взгляд забегал под гладким, слегка выпуклым лбом.
