Дом кости и дождя - Габино Иглесиас

Я кивнул, но в голове у меня все запуталось. Мария была добра по отношению ко мне, но теперь, когда я узнал, что она предлагала защиту моей матери, я преисполнился к ней еще большим уважением. Как и сочувствием к Бимбо.

Два дня спустя мы сидели в гостиной у Бимбо, а он нам рассказывал то, что знал: два чувака, мечтающих о лаврах Лица со шрамом, подошли к Марии в клубе и попросили ее продать их товар для них. Она отказалась. Тот, кому принадлежал «Лазер», платил ей за дежурство у двери, но единственным ее боссом был брат Педро, и ее это вполне устраивало. Но тех двоих, что подошли к ней, такой ответ не устроил, а потому они приехали на следующий день и обрушили град огня на Марию и трех других невезучих чуваков, которые стояли у двери. Трое этих других остались живы. А Мария оставила после себя зияющую пустоту. Конечно, как и со всем остальным в жизни, то, что нам стало известно, могло быть камушком у подножья горы всего того, о чем мы не ведали, а кроме того, не исключалось, что и половина нашего камушка чистое вранье.

* * *

Поминки были в четверг. Явилась вся наша компания. Хавьер зашел за мной. Он был хороший парень. Умный. Играл в теннис, немного в европейский футбол и получил приглашение из нескольких колледжей – бесплатное обучение с выплатой стипендий. Этот темнокожий красавчик был немного выше меня, но волосы у него были того цвета, что на острове называют «хороший», а потому его встречали как индейца, а не африканца. Ко всему прочему он был мыслителем и любил все систематизировать. Когда требовалось что-то просчитать, мы полагались на него. Если мы ходили на боевики и ужастики, то он – на документальные фильмы. Он хотел получить степень по электронной инженерии, как и его старшая сестра. И мы знали, что он своего добьется. У некоторых людей есть все, что требуется, чтобы добиться успехов в жизни, независимо от того, где они родились. Он с родителями жил в таком убогом районе, что у него и названия-то нормального не было, а располагался он за территорией стройки самого большого жилого комплекса в Штатах. Для внешнего мира это была tierra de nadie [4]. Пространство беззакония и насилия, которое нужно любой ценой обходить стороной. Но для Хавьера эта земля была родным домом.

С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.

Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.

Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.

Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.

Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.

Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.

Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.

Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.

Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры [5] – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.

На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость.