Загадка королевского гобелена - Адриен Гётц
* * *
Ставки растут. Больше десяти тысяч франков, это уже дороговато, если собираешься собственноручно смастерить абажур и наволочки на диванные подушки. Пенелопа вжимается в свой складной стул, становится невидимой. Кто так поднимает цену? Она разглядывает публику, но видит только одного мужчину в плаще в третьем ряду, тот поднимает руку всякий раз, как аукционист называет цифру. Соперника у него нет. Единственная гипотеза: аукционист накануне получил заказ с указанием цены. Или сам хочет купить – официально это запрещено, но тем не менее практикуется. До какого предела он готов дойти?
– Вижу, старинные кружева и гобелены пришлись вам по душе. Это модно, вы правы, и придаст шик старому креслу. Так, у нас есть покупатель на двенадцать тысяч. Кто больше?
Публика начинает перешептываться. В дверях появляются новые лица. Ставки растут равномерно, словно аукционист не хочет привлекать внимания. Цена переваливает за двадцать тысяч франков. Невероятно. Раздается шепот:
– Очередная ошибка эксперта. Как обычно. Не удосужился разобраться, что к чему, а его ассистент вряд ли может помочь, вы же знаете этого неоперившегося Себастьяна, он не вредный и уже кой-кого осчастливил по дороге сюда, и это уже что-то. Вы видели эти старые кружева? Что в них особенного? Для дизайнерских платьев? Похоже, к тому идет, кружева снова входят в моду. Или же кто-то хочет вернуть фамильную бабушкину фату, чтобы выдать в ней замуж старшую дочь?
– Ну, семейные кружева дорогого стоят по нынешним ценам.
– Старинные пожелтевшие кружева на платье цвета яичной скорлупы – это, знаете ли, придает невесте значительности! Всегда можно сказать, что эта труха досталась ей от прабабки.
– Тихо, уже перевалило за тридцать тысяч, чистое безумие.
Удар молотка. Тридцать пять тысяч. Ставка человека в плаще. Пенелопа встает, ее голос дрожит. Это ее первый «ход», и она плохо понимает, что делает. Просто подчиняется приказу начальства, и точка, нечего размышлять на эту тему.
Она автоматически произносит какие-то слова, и они звучат так, словно вершится ее судьба:
– Преимущественное право покупки Музеев Франции для Музея Гобелена из Байё.
В таких случаях аукционист воздерживается от комментариев. Он жестом велит прекратить шепот в зале и переходит к следующему лоту. Пенелопа встает. Она сидела с краю. Сразу же заплатит из фондов на приобретения Центра Вильгельма Завоевателя.
Она могла бы подождать, оставить свой лот в аукционном доме на хранение, но ей не терпится посмотреть, что же она только что купила, унести тайну с собой.
Она пойдет в кафе и все рассмотрит. Секретарша, которая берет у нее чек, не выражает никаких эмоций. Зато у Пенелопы возникает странное ощущение, будто она что-то украла: впервые в жизни она купила такую дорогую вещь на чужие деньги.
10. Пощечина
Париж
Вторник, 2 сентября 1997 года
Пенелопа уходит с большой коробкой. Она напевает: «Пон-Кардине, завяжи скорей кашне». Курс на первое попавшееся кафе, но только не напротив «Друо», там полно торговцев, пришедших что-то выведать; лучше пойти на Большие бульвары, там легко затеряться. Она идет по улице Друо по направлению к метро. Потом возьмет такси для надежности. По крайней мере, не стоит повторять ошибки: в свое время она купила музыкальный центр с колонками, и им с Леопольдиной пришлось тащиться через весь Париж на автобусе с огромными коробками, которые прорывали пакеты.
С коробкой в руках, одна, королева без свиты или охраны; на улице ей как-то не по себе. Перехватывает горло. Пенелопа не успевает осознать, что сваляла дурака, забрав лот с собой. Не успевает ускорить шаг, отгоняя дурные предчувствия.
Она не заметила мужчину на углу улицы. Но вот он уже перед ней. За секунду она успевает рассмотреть его лицо, плащ, ботинки. Он дает ей пощечину. Выхватывает коробку. Убегает. Первая реакция: «Какой хам!» Вторая – заплакать, сломался ноготь. Что за идиотка. Слишком поздно, он уже скрылся из виду, бежит к бульварам. Наконец, она чувствует боль.
Сильнее, чем от пощечины, слабее, чем от удара кулаком, но для Пенелопы вполне достаточно. Она садится на тротуар. Никто не остановился, – кажется, никто ничего не видел, никто не попытался догнать мужчину. Она не кричит. Прохожие не обращают внимания на девушку, сидящую на земле. Она вся сжалась, обхватив руками колени, в позе древнеегипетской статуи-куба, словно цельный базальтовый блок.
Десять секунд оцепенения. Внезапно ее настигает тревога. Она ведь может бегать быстро, правда, не очень долго. Она мчится вперед, терять уже нечего. Ей кажется, что она видит его впереди, на бульварах, чуть поодаль от входа в метро. Она делает рывок, расталкивает прохожих. Нужно кричать, как в кино, «Держите вора!» или что-то в этом духе. Но изо рта не вылетает ни звука. Она спотыкается, все пропало, он скрылся. Может, это был и не он, она ошиблась. Она злится, что потеряла время, пока до нее дошло, в чем дело.
Пенелопа не может пошевелиться. Нелепые красные сапоги. Она снова видит их. Ей хочется забиться в тишину пещеры, в тишину детских воспоминаний – с тех пор как она попала в Байё, они постоянно возвращаются, бередя душу. Она злится на себя. Ей страшно.
В последующие дни Пенни пытается представить себе лицо этого человека, но напрасно. Ничем не примечательный, морщины под глазами, довольно высокий, лет пятидесяти, выражение жестокости на лице, но она не может вспомнить, какого цвета у него глаза или волосы. Если бы она увидела его снова, может быть, узнала бы. Тот, кто делал ставки на аукционе? Вероятно. Это точно не аукционист, не его ассистент с тусклыми глазами. Того, в плаще, кто набавлял цену, она видела только со спины.
Она не помнит, чтобы кто-то хоть раз в жизни поднял на нее руку. Родители никогда ее не били, даже не угрожали шлепнуть. Никто не давал ей пощечин, и она сама никого не хлестала по щекам. Именно от неожиданности, а не от боли она выпустила из рук коробку, которую так крепко держала. Она ужасно зла на себя. Нужно было кусаться, кричать, царапать ему лицо. Пенелопа чувствует себя маленькой обиженной девочкой, брошенной в толпе на бульварах в этот предвечерний час, и заливается горючими слезами.
* * *
– Вандрий, помоги, на меня напали.
Она вся дрожит и плачет навзрыд, сжимая телефон. Она застыла посреди улицы. Тем не менее ради собственного удовольствия она описывает немного сомнительного на вид аукциониста и его никчемного протеже. Рассказывает, что заявила в
