Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
В мастерской наличествовало два входа – из дома и снаружи, с торца усадьбы. Первый никогда не запирался, потому что по сути это помещение не более чем левое крыло. Пожалуй, сегодняшним вечером случилось впервые опустить на нее засов. Уличная дверь в новеньком, с едва обсохшими откосами проеме, конечно же, запиралась, но больше от холода и скотины. Сейчас на ней тоже покоился основательный засов, однако Антон попеременно искал глазами во тьме то ее, то супротивную.
– А вдруг кто зайдет? – Он принял из рук Флоренция лукошко, нащупал две кружки и калач, под ними крутые яйца, редис, мешочек соли, жидкую связку вяленой плотвички.
– Пустое. Кому оно надо?
– А все же? Я бы не желал сделаться замеченным. – Гость повторно обшарил покрытое соломой дно лукошка и спросил со вздохом: – Более ничего? Есть охота – жуть!
– На кухне можно разжиться, однако ты не желаешь быть замеченным, – подначил его Листратов, передразнивая интонацию.
На маленьком столике затлела-таки свечечка, масляную плошку, с коей совершал вылазку, хозяин бережливо затушил. Неверное мерцание едва обозначило заготовки для будущих изваяний, в сумраке, как в воображении, они казались уже готовыми работами. Пока приятели закусывали, Антон продолжал поочередно кручиниться и оправдывать свою мужескую природу. Художник его не слушал, он пробовал представить картину трагедии, та же никак не желала складываться. Он тщательно собрал в ладонь яичную скорлупу, высыпал в плошку, где обычно держал деревянное масло, отряхнул руки и поинтересовался:
– Позволь, зачем ты вышел наружу и ушел прочь от брички?
– Я… я страшно захотел облегчиться. Не имел мочи терпеть.
– Понятно.
От стола к углу полетел тяжкий вздох. Вот из подобных мелочей обычно и ткались судьбоносные драмы. Он уже прозревал, о чем попросит тайный посетитель, и примерял, как половчее все устроить. На всякий случай уточнил:
– Ты намереваешься нынче заночевать тут?
– Конечно, тут. У тебя. Только тетеньке не говори. – Антон приблизил напуганные глаза, совсем круглые и черные, что колодезный зев. – А завтра поутру, умоляю тебя, скачи к моим и разузнай все доподлинно. Там и будем решать.
– Погоди. А ты будешь прятаться в усадьбе? Как же мы скроем оное от тетеньки? Да и Михайла Афанасьич сует нос повсюду.
– Нет-нет. Спрячь меня на сеновале, в конюшне, где угодно. Я в твоей гардеробной посижу. Или здесь, в мастерской.
– Так ты ж опять испражниться захочешь! – Флоренций не выдержал и тихонько рассмеялся.
– Ништо! Потерплю. И не надо смеяться, умоляю тебя.
В голосе Елизарова плескалось целое море отчаяния, его требовалось пожалеть, но почему-то хотелось как следует отстегать. Флоренций пока не поверил в смертоубийство, хотя история, конечно, скандальная сверх всяких допустимостей. Но какова же Тина! Она совсем глупенькая, выходит? Ведь все простые ходы давно разыграны, теперь не прошлый век: во Франции революция, в Американских Штатах независимое государство, российским самодержцем подписан закон о вольных хлебопашцах, в гостиных не смолкают разговоры о земельной реформе, что положит конец крепостничеству и всему старому укладу. В такие времена впору задуматься совсем о другом – большом и важном, а тут… Но все-таки Елизаров сидел напротив и мял в руках грязный шарф – значит, вечная мишень для дамских стрел еще вполне могла служить поставленным целям.
От долгого шептания у обоих приятелей пересохло в горле, ваятель разлил квас по кружкам, они пригубили, помолчали.
– Как я понимаю, теперь уже все тайное станет явным? – осторожно спросил хозяин.
– Еще как!
– Давай сверим все детали твоего натюрморта: мнимая болезнь – дерзкое соблазнение – порочная страсть – нежданное дитя. Очень четкий и смелый расчет. Ты просто обязан был проиграть, но пока не изъявил желания признать собственное поражение. Тогда возможная диспозиция такова… – Флоренций решил проговорить все с начала и до конца, потому что его гость от нервического возбуждения перепрыгивал с одного эпизода на другой и грозил вовсе потеряться на тропинках своих невнятных рассуждений. – Алевтина Васильна вознамерилась тебя заарканить, и, увы, ее стараниями оное свершилось со всей определенностью. Ввиду твоей неподатливости ей открылось, что сватов ожидать не приходится, и тогда сия предприимчивая особа решила устроить грандиозное разоблачение. Когда ты вышел из коляски, она попросту удрала и о сю пору готовит артиллерийский удар. Надо его как-то упредить, и пока я не вижу иного хода, кроме сватовства.
– Не готовит и не свершилось! Ничего не свершилось! Говорю же тебе: Тина разбилась, возможно насмерть, – зашипел Антон.
– Оного мы не знаем.
– Я видел своими глазами. Ты моим глазам не веришь?
– Прости, но я привык доверяться только своим.
– Эх, зря ты! Мы попросту теряем время. Разбилась – говорю тебе со всей определенностью. Кони понесли как очумелые, небось волки там рядышком или иной зверь. Так понесли, что никому не выжить.
– Понесли… Волки… А что ж те волки тебя не потревожили? Ты-то один да слабосильный, а лошади с бричкой – оная задачка посерьезнее.
– Меня не тронули… Да, меня не тронули, потому что не волки, а медведи. Медведь летом не нападает, да еще и ягоды в лесу с избытком.
– А волк, по-твоему, нападает?
– Ты разве забыл про наших белых волков? – Антон понизил голос. В
