Заколдованное кресло - Гастон Леру
– Не видите? Так вы послушайте! Слышите?
И Бабетта в трагическом порыве бросилась к окну и приникла к нему, прислушиваясь к чему-то, пока не достигшему ушей г-на Ипполита Патара, что не помешало ему прийти в величайшее возбуждение. Он вскочил.
– Сейчас же отведите меня к господину Латушу, – сказал он, силясь проявить весь свой авторитет. – Немедля!
Но Бабетта снова рухнула на свой стул.
– Я, похоже, рехнулась… – пролепетала она. – Мне почудилось… хотя нет, быть того не может… Вы ничего не слыхали, господин Непременник?
– Нет, ничего… Совсем ничего.
– Да уж… Этак и с ума недолго сойти, с игрецом этим. Ишь ведь, повадился, крутится тут все время…
– Что значит – все время?
– А то и значит. Бывало, днем, когда меньше всего ждешь, глядь – а он во дворе… Я за ним… А он уж на лестнице… или за дверью… или еще где… Ему ведь все одно, лишь бы спрятаться со своим ящиком, с музыкой этой… А ночью под окнами шляется…
– Да, действительно, в этом есть что-то неестественное, – промямлил г-н непременный секретарь.
– Вот видите! Это вы сами сказали, я вас за язык не тянула!
– И давно он… здесь бродит?
– Да почитай уж месяца три.
– Неужели так долго?
– Ох, и не говорите! Иногда, правда, целыми неделями пропадает… Погодите-ка… первый раз я его увидала как раз в тот день, когда…
И Бабетта вдруг осеклась.
– Ну же, – подбодрил старую служанку г-н непременный секретарь, удивленный ее внезапным молчанием.
И та прошептала:
– Есть кой-чего, о чем мне и говорить-то не велено… Но я, господин Непременник, все равно скажу… Так вот, игрец этот первый раз к нам заявился, когда господин Латуш выставился в вашу Академию. Уж как я его отговаривала! Не надо, говорю, дурной это знак. А тут как раз и те двое померли. Да куда там! Но только всякий раз, как он об этой Академии заговаривал, тут игрец крутился… Нет, нет, неспроста это! Да только вот всего-то я вам сказать не могу…
И она энергично затрясла головой.
Г-н Патар был крайне заинтригован. Он вновь уселся на свой стул. Бабетта говорила теперь, словно обращаясь к самой себе.
– Я, бывало, сама с собой рассуждаю… Полно, говорю, что за мысли такие? Только у нас в Родезе, знаете, в мое время, ежели видели игреца, то крестились… А ребятишки камнями в него кидались, он и убегал.
И она добавила задумчиво:
– Но этот-то все время тут крутится…
– Вы сказали, что о чем-то не можете говорить, – вкрадчиво начал г-н Патар, – это как-то связано с… игрецами?
– Да только с ними все и связано, с игрецами этими, будь они прокляты!
Бабетта опять затрясла головой, словно отгоняя навязчивое желание выговориться. И чем больше она трясла головой, тем больше г-ну Патару хотелось, чтобы она заговорила.
Наконец, он решил действовать напролом.
– Вообще-то… – начал он, – не исключено, что эти смерти… не столь естественны, как могло показаться… И если вам что-то известно, сударыня, то впоследствии… если что-то случится… вы будете в этом гораздо более повинны, чем мы.
Бабетта молитвенно сложила руки.
– Я Господом нашим поклялась, – прошептала она.
Г-н Патар выпрямился во весь свой рост.
– Что ж, сударыня, тогда проводите меня к вашему хозяину.
Бабетта подскочила.
– Выходит, все кончено?
– Что именно? – спросил несколько сурово г-н непременный секретарь.
– Я говорю: все кончено? Вы его выбрали в вашу Академию, и он там теперь будет… читать похвалу вашему монсеньору д’Абвилю?
– Да, сударыня, разумеется.
– И он ее читать будет… при всем народе?
– Непременно.
– Как те двое?
– Как те двое?.. Но так положено!
Правда, при этих словах голос г-на непременного секретаря был уже вовсе не так суров… Он даже слегка дрожал.
– Ну так вот что я вам скажу, – промолвила Бабетта спокойно. – Вы убийцы!
Она размашисто перекрестилась и продолжала:
– Но я не позволю убить господина Латуша. Я его спасу несмотря ни на что… несмотря на него самого… несмотря на клятву мою… Сядьте, господин Непременник, я вам все скажу, как на духу.
И она рухнула на колени.
– Я спасением души поклялась, и вот… от клятвы своей отступаюсь. Но Господь в моем сердце как по книге читает, уж Он простит меня… Слушайте же, что тогда случилось…
Г-н Патар жадно слушал Бабетту, рассеянно поглядывая на улицу через приоткрытый ставень. Он увидел, что «игрец» вернулся, и что теперь он уставился своими моргающими глазками куда-то вверх, примерно на уровень второго этажа, много выше головы г-на Патара. Г-н Патар вздрогнул. Тем не менее, он сохранил самообладание, чтобы ни одним резким движением не выдать Бабетте, что на улице что-то происходит. Ее рассказ, таким образом, не был прерван.
Стоя на коленях, сама она ничего не могла увидеть. Да она и не пыталась. Она говорила, не останавливаясь, горестно вздыхая, как на исповеди… Словно спешила избавиться от тяжести, обременявшей ее совесть.
– …И вот так случилось, что через два дня после того, как вы не захотели взять моего хозяина в вашу Академию, потому как взяли на это место господина Мортимара, а потом господина д’Ольнэ… Ну так вот, как-то после полудня надо было мне отлучиться из дому, я об том и хозяину сказала… а сама чего-то не пошла, и господин Латуш об том не знал… И вот вижу я, как приходит к хозяину какой-то господин, и они заперлись вдвоем. Он и дорогу-то на лестницу сам нашел, а я его раньше и не видала никогда. А минут через пять – другой господин, тоже незнакомый. И тоже быстренько так пробрался наверх, будто боялся, что его приметят… Слышу только, стучится в дверь библиотеки. Дверь сразу же открылась, и стало их там трое, в библиотеке: господин Латуш и с ним двое тех, чужих…
…Час или два прошло, а библиотека-то прямо над моей кухней… Что меня больше всего удивило, так это то, что я даже не слыхала, как они там ходят. Ну ничегошеньки было не слыхать… Сильно меня это озадачило, а я, признаюсь вам, страх как любопытна. Господин-то Латуш ничего ведь мне не сказал, что к нему придут. Вот я и поднялась наверх, и под дверь – слушаю. Да только ничего было не слыхать… Ей-Богу, я стучалась, да только не отозвался никто… Ну, я тогда приоткрыла дверь… а внутри-то никого и нету! А там кроме входной, еще одна дверь есть, в маленький кабинет. В библиотеку-то я вошла, а сама сильно удивляюсь, поболе, чем всему остальному… Я ведь никогда
