Дон-Аминадо - (А. П. Шполянский) Дон-Аминадо

Даже желчь, что толкает повеситься —

При сиянии бледного месяца…

1920

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спи, мой мальчик,

спи, мой чиж.

Саша Черный

Спи, Данилка. Спи, мой чиж.

Вот и мы с тобой в Париж,

Чтоб не думали о нас.

Прикатили в добрый час.

Тут мы можем жить и ждать,

Не бояться, не дрожать.

Здесь — и добрая Salnte Vierge,

И консьержка и консьерж,

И жандарм с большим хвостом,

И республика притом.

Это, братец, не Москва,

Где на улицах трава.

Здесь асфальт, а в нем газон,

И на все есть свой резон.

Вишь, как в самое нутро

Ловко всажено метро.

Мчится, лязгает, грызет,

И бастует — и везет.

Значит, нечего тужить.

Будем ждать и будем жить.

Только чем?! Ну что ж, мой чиж.

Ведь на то он и Париж,

Город-светоч, город-свет.

Есть тут русский комитет.

А при нем бюро труда.

Мы пойдем с тобой туда

И заявим: «Я и чиж

Переехали в Париж.

Он и я желаем есть.

Что у вас в Париже есть?!»

Ну, запишут, как и что.

Я продам свое пальто

И куплю тебе банан.

Саблю, хлыст и барабан.

День пройдет. И два. И пять.

Будем жить и будем ждать.

Будем жаловаться вслух.

Что сильнее плоть, чем дух,

Что до Бога высоко.

Что Россия далеко,

Что Данилка и что я —

Две песчинки бытия

И что скоро где-нибудь

Нас положат отдохнуть

Не на час, а навсегда,

И за счет бюро труда.

«Здесь лежат отец и чиж»,

И напишут: «Знай, Париж!

Неразлучные друзья.

Две песчинки бытия,

Две пылинки, две слезы.

Две дождинки злой грозы.

Прошумевшей над землей.

Тоже бедной, тоже злой».

1920

ЗАСТИГНУТЫЕ НОЧЬЮ

Я поздно встал. И на дороге

Застигнут ночью Рима был.

Тютчев

Живем. Скрипим. И медленно седеем.

Плетемся переулками Passy.

И скоро совершенно обалдеем

От способов спасения Руси.

Вокруг шумит Париж неугомонный.

Творящий, созидающий, живой.

И с башни, кружевной и вознесенной.

Следит за умирающей Москвой.

Он вспоминает молодость шальную.

Веселую работу гильотин

И жизнь свою, не эту, а иную.

Которую прославил Ламартин.

О, зрелость достигается веками!

История есть мельница богов.

Они неторопливыми руками

Берут из драгоценных закромов.

Покорствуя величественной воле,

Раскиданные зернышки Руси,

Мы очередь получим в перемоле,

Дотоле обретался в Passy.

И некто не родившийся родится.

Серебряными шпорами звеня.

Он сядет на коня и насладится —

Покорностью народа и коня.

Проскачут адъютанты и курьеры.

И лихо заиграют трубачи.

Румяные такие кавалеры.

Веселые такие усачи.

Досадно будет сложенным в могиле,

Ах. скучно будет зернышкам Руси…

Зачем же мы на диспуты ходили

И чахли в переулочках Passy.

1921

ПАНТЕОН

1

«Здесь погребен monselur Израильсон.

Он покупал по случаю брильянты

И твердо веровал, что президент Вильсон

Окажется решительней Антанты.

Но падал франк. Летела марка вниз.

Вода Виши не помогла желудку.

И умер он. умученный от виз.

Любя Россию вопреки рассудку.

2

Молодой человек. Из хорошей семьи.

Основатель Бюро переводов.

Умер честно. Один. Без хорошей семьи.

На глазах европейских народов.

3

Вся жизнь его прошла в мечтах.

Он шибко жил и умер быстро.

Покойся мирно, бедный прах

Дальневосточного министра!..

4

Здесь погребен веселый щелкопер.

Почти поэт, но не поэт, конечно.

Среди планет беспечный метеор.

Чей легкий свет проходит быстротечно.

Он роз и слез почти не рифмовал.

Но, со слезой вздыхая о России,

Стихию он всегда предпочитал

Соблазну полнозвучия Мессии.

Он мог бы и бессмертие стяжать.

Но на ходу напишешь разве книжку?!

А он бежал. И он устал бежать.

И добежал до кладбища вприпрыжку.

<1921>

СТИХИ О БЕДНОСТИ

Не упорствуй, мой маленький друг

И не гневайся гневом султанши.

Мы с тобой не поедем на юг.

Мы не будем купаться в Ла-Манше.

Я тебя так же нежно люблю.

Все капризы готов исполнять я.

Но, увы, я тебе не куплю

Кружевного брюссельского платья.

Потому что… — богата ли мышь,

Убежавшая чудом с пожара?!

Что же ты, моя мышка, молчишь?

Или, бедный, тебе я не пара?

Не грусти. Это только — пока.

Перешей свое платье с каймою,

То, в котором,