Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская
Элла всё продумала, вплоть до того, какие маршруты выбирать, чтобы не светиться на городских камерах.
Стараюсь не думать о том, почему в этой части её предусмотрительность меня не пугает, а успокаивает. Наверное, потому что когда человек уже летит вниз, он хватается не за мораль, а за то, что кажется верёвкой. Сгодится что угодно. Я просто не хочу упасть. Не могу себе позволить, потому что теперь падаю не одна. Со мной дочь.
Моя дочь.
Больше не получается винить маму в том, что она сделала. Теперь я понимаю, какую цену готова заплатить женщина, чтобы защитить собственного ребёнка. Она, как и я, стала заложницей ситуации. Знала, что система пойдёт против, не позволит сделать всё по закону, потому что на другой чаше весов кто-то слишком большой и влиятельный.
Мамочка…
Что она сейчас делает? Как себя чувствует? Наверняка звонила мне и не понимает теперь, куда я пропала. Наверняка накрутила себя до истерики. А я просто исчезла, растворилась.
Но позвонить ей и рассказать хоть что-то — значит подставить и её, и себя. Я твержу это себе уже третий день. Твержу так настойчиво, что эта мысль почти истёрлась, потеряла и цвет, и вкус. Но всё же не отпускает.
Снова смотрю на телефон, он смотрит на меня в ответ чёрным, мёртвым экраном.
Не могу больше.
Поднимаюсь, подхожу к окну, отхожу. Мечусь по комнате как зверь, запертый в тесной клетке. Анюта пару раз поднимает голову, но, к счастью, ничего не спрашивает. Рисует дальше. Башню. Конечно башню. И маленькую фигурку на вершине. Девочку, которая кого-то ждёт.
Хочется взвыть от бессилия и съедающей меня изнутри вины.
Не выдерживаю, хватаю телефон и набираю номер по памяти. Пальцы дрожат так сильно, будто это не телефон, а детонатор.
Длинные гудки лупят градом боевых снарядов по натянутым нервам.
Я уже почти готова сбросить, когда в трубке раздаётся голос:
— Да?
— Алло?
— Я слушаю, — голос кажется мне чужим, не маминым.
— Мам? Алло? Ты слышишь?
— Вера? Верочка, это вы?
Тамара.
У меня резко темнеет в глазах. Сердце, предчувствуя нечто дурное, делает кульбит в грудной клетке.
— Тамара? Где мама?
— Господи, Вера, где же вы были? Я со вчерашнего дня пытаюсь вам дозвониться! Почему ваш номер отключен?
— Тамара, где мама?
На том конце слышно, как она судорожно втягивает воздух.
— Верочка... вы только не переживайте, вашей маме стало плохо.
Ноги подкашиваются. Без сил оседаю на подлокотник дивана.
— Ка... как плохо? Что случилось?
— Давление подскочило, потом обморок. Я тут же вызывала скорую, и её увезли в больницу.
Звуки тонут, расплываются. Кровь толчками долбит в виски, оглушая. К горлу подкатывает тошнота, а всё тело пробивает дрожью.
— Почему? Что случилось? Ведь всё было… Всё было нормально…
— К ней приходила какая-то женщина. Красивая такая, ухоженная. Я не знаю, кто это. Они поговорили на кухне, недолго. Дверь была закрыта. А потом эта женщина ушла, а вашей маме почти сразу сплохело. Села, побледнела, говорить стала неразборчиво... Господи, я так испугалась, Верочка!
Перед глазами мгновенно вспыхивает лицо Эллы.
— В какой она больнице?
— В пятой городской, но Вера…
Дальше уже не слушаю. Сбрасываю звонок.
Несколько секунд просто сижу, не чувствуя ни рук, ни ног. Только бешеное, больное сердцебиение и одну предельно ясную мысль: если я сейчас не поеду к ней, я себе этого никогда не прощу.
Это ловушка?
Скорее всего.
Меня уже там ждут?
Конечно, ждут.
Но не поехать я не могу. Просто не могу.
— Вера? — Тихо зовёт Анюта.
Поднимаю голову.
Она уже стоит рядом. Маленькая, настороженная, с куклой Дорой подмышкой. Напряжённо вглядывается в моё лицо, больше обычного напоминая мне сейчас Андрея.
— Да, солнышко?
— Что-то случилось?
— Мы должны ехать, — не успеваю придумать ничего внятного. — Сейчас. Одевайся.
— Куда?
— К бабушке. Нет, то есть, к маме… К моей маме.
Анюта хмурится.
— Что-то плохое?
Смотрю на неё и понимаю, что врать бессмысленно. Дети всё чувствуют.
— Может быть, — шепчу. — Но ты только не бойся, ладно? Мы просто съездим и вернёмся.
Она молча кивает.
Через двадцать минут мы уже в машине. Я не помню, как вызвала такси, как застёгивала на Анюте куртку, как совала в сумку документы, воду, салфетки, куклу, какую-то ерунду. Всё происходит как в бреду. Только дорога до больницы почему-то тянется бесконечно долго. Город за окном грязный, серый, скомканный. Машины ползут в пробках.
Таксист что-то говорит. Кажется, мы приехали... Киваю, расплачиваюсь, выхожу, машинально вынимаю Аню из детского кресла. Она цепляется за мою шею руками и обвивает ногами, как маленькая обезьянка.
На ближайшем посту узнаю номер палаты. Поднимаемся с Анютой на лифте вверх, но когда мы оказываемся у отделения я просто застываю у входа и не могу заставить себя сделать шаг вперёд.
Нельзя. Это западня. Нужно уйти, забрать Аню и немедленно уехать. Нужно...
Додумать мысль не успеваю — двери отделения распахиваются, санитары выталкивают каталку. И время тут же замедляется до вязкой, почти физически осязаемой густоты.
Белая простыня. Серые колёсики. Капельница. И лицо.
Мамино лицо. Бледное, осунувшееся, с яркими тёмными кругами под глазами и впалыми щеками. Она медленно поворачивает голову, ищет кого-то взглядом. Замечает меня.
Улыбается.
И всё рациональное во мне отступает. Я не хочу ни прятаться, ни скрываться. Хочу лишь броситься к ней, уткнуться лицом в плечо, как в детстве, и исчезнуть в этом бесконечно важном объятии. Хочу, чтобы она обняла меня своими сухими тёплыми руками, погладила по волосам и тихо сказала, что ничего страшного не случилось, что я просто очень испугалась, а теперь всё позади.
Меня отбрасывает назад, туда, где я маленькая. Где у меня разбита коленка, температура под сорок или очередной ночной кошмар, после которого я босиком прибегаю к ней в комнату. И мама всегда просыпается. Всегда сдвигается к стене, приподнимает край одеяла и пускает к себе, как в единственное безопасное место на земле. От неё пахнет кремом для рук, свежим бельём и чем-то неуловимо родным.
Я всегда бежала к ней, когда что-то случалось, будь мне пять лет, или
