Опять 25! - Юлия Валерьевна Набокова
За пять минут до курантов она постучала в комнату Ксюши.
– Чебурашечка, пора, – она окликнула ее детским прозвищем.
– Что, уже? – встрепенулась внучка.
Они открыли шампанского под речь президента, со звоном чокнулись хрустальными фужерами и поздравили друг друга с Новым годом.
Внучка еще полчасика посидела с ней у телевизора, а потом ушла спать.
За окном взлетали салюты, соседи гуляли во дворе, народ веселился в парках и на Красной площади.
Надо обязательно вытащить внучку на каникулах куда‐нибудь погулять, решила Аполлинария. Ведь впереди столько выходных – не просидит же Ксюша все время за ноутбуком!
Как показала жизнь, свою внучку она недооценила…
Ксюша безвылазно просидела дома всю неделю. Куда бы Аполлинария ее ни звала, внучка наотрез отказывалась покидать свою комнату, ссылаясь на срочный проект.
– Вот сдам проект – тогда погуляем, – отвечала на все ее уговоры Ксюша.
«Да чтоб он провалился!» – в сердцах думала Аполлинария, уходя из дома.
Сама она в квартире не сидела. Навестила родственников и Фросю. Подруга молодости ее так и не узнала, но очень обрадовалась подарку – пуховому платку. Еще Аполлинария сходила в кино на новогоднюю комедию и нахохоталась от души – громче молодых, которые больше хрустели попкорном и целовались, не стесняясь соседей. Сделала красивый гелевый маникюр – бежевый, с белыми звездочками. Посетила любимый театр. Погуляла по красиво наряженным московским улицам. Центр города сиял огнями, было не протолкнуться от прохожих, и, идя одна в толпе, Аполлинария очень сожалела, что внучка не видит этой новогодней красоты.
Наступил вечер перед Рождеством, и Аполлинария подготовилась к празднику. Нарезала салаты, запекла мясо, охладила шампанское. Ксюша ее приготовлений, кажется, и не заметила. Тогда Аполлинария надела то же самое нарядное бордовое платье, в котором встречала Новый год, и вошла к внучке в комнату.
– Чебурашечка, идем за стол.
– Извини, ба, но мне осталось совсем чуть‐чуть. Не хочу отрываться. – Внучка даже не подняла головы от ноутбука.
Но Аполлинария и не думала сдаваться.
– Ксюша! – завелась она. – Так никуда не годится! Мне больно смотреть, на что ты тратишь свои лучшие годы! Не любить – погубить значит жизнь молодую!
– Сама придумала или в книжках вычитала? – устало вздохнула Ксюша, зная любовь бабушки к цитатам из русских классиков.
– Это, между прочим, Чехов! – Аполлинария, всю жизнь проработавшая учительницей литературы в школе, с укоризной взглянула на нее и продолжила сокрушаться.
– А у меня, между прочим, работа! – раздраженно буркнула Ксюша.
– Вот именно! – вспылила Аполлинария. – И это в новогодние каникулы! А кино, а театр, а каток, а свидания с великолепными мужчинами?
– Ба, я тебя умоляю! – Ксюша скорчила недовольную гримаску. – Кино можно и на компьютере посмотреть, театр морально устарел. А мужчины… Где их сейчас возьмешь, великолепных‐то? Тут нормального попробуй найди! Это тебе, ба, не шестидесятые! Познакомились в трамвае – полюбили на всю жизнь.
– Да, мы с твоим дедом познакомились в трамвае, – с достоинством произнесла Аполлинария, расправив подол платья. – И счастливо прожили вместе до его последних дней. Свою половинку можно встретить везде – и в трамвае, и в метро, и в булочной. Было бы желание. Ты со своим Олегом год назад рассталась. Я уже начинаю переживать за твою личную жизнь!
– Не бойся, ба, – криво улыбнулась Ксюша, – сейчас нет понятия «старая дева», есть свободные женщины.
– И свободные мужчины! Ксюша, ты молодая, красивая, интересная девушка. У меня в голове не укладывается, почему ты до сих пор одна?
– Ба, ну давай не будем ссориться. – Девушка примирительно улыбнулась. – Я понимаю, что ты хочешь мне только добра. Но я уже взрослая и сама разберусь, ладно?
– Дурочка, – вздохнула Аполлинария. – Да пойми ты: двадцать пять лет бывает только раз в жизни! «На то и молодость дана, чтобы быть кипучей, активной, жизнеутверждающей», – вдохновенно процитировала она Шолохова. – А отсиживаться дома в выходные можно и в семьдесят пять. Будешь тогда локти кусать, что молодость зря растратила, да уже поздно будет.
– Ну тебя и сейчас дома не часто застанешь, – пошутила Ксюша. – Вот смотрю на тебя и думаю: может, в семьдесят пять жизнь только начинается? Кстати, у тебя новый маникюр? – Она наконец заметила ее глянцевые бежевые ноготки с белыми снежинками и взяла за руку, чтобы рассмотреть.
– Нравится? – Аполлинария укоризненно взглянула на обрезанные под корень внучкины ногти без лака. – Хочешь, и тебе такой сделают?
Ксюша покачала головой:
– Ба, у меня же проект, мне не до маникюра!
– Вот к сдаче проекта бы и сделала!
– Мне осталось всего ничего. Вот как закончу, так и поговорим.
Ксюша демонстративно уткнулась в ноутбук и защелкала мышкой.
– Может, хоть поешь? – предложила Аполлинария и, не дождавшись ответа, вышла из комнаты, притворив за собой дверь.
– Как же мне ее вразумить? – посетовала Аполлинария, возвращаясь в гостиную.
По телевизору шел новогодний концерт, который она уже смотрела 31 декабря. Взяв пульт, она принялась щелкать каналы и внезапно остановилась, во все глаза глядя на экран. Молодой ведущий с музыкального канала был чем‐то похож на Мишу Медовникова, и от этого сходства у Аполлинарии защемило сердце.
Была в ее жизни, еще до встречи с дедушкой Ксюши, большая любовь – первая и настоящая. Тогда еще юная Аполлинария не сменила легкомысленную фамилию Ветрова на промысловую Осетрова и примеряла к своему имени сладкую Мишину фамилию. Мечтам не суждено было сбыться: как большинство первых любовей, ее сладкий сон оборвался внезапно и очень горько. А тогда, в начале шестидесятых, казалось, что это на всю жизнь. Рука Миши на плече, проникновенные стихи Рождественского, веселое кружение на катке, прогулки по заснеженным аллеям Нескучного сада и внимательный взгляд карих глаз. Таких же, как у парня в телевизоре… Может, внук? Но фамилия ведущего была не Медовников, а Горностаев, и звали его не Михаил, в честь возможного деда, а Стас.
– Есть что поесть? – В комнату скользнула Ксюша, оторвав Аполлинарию от дорогих сердцу воспоминаний. – Я ужасно проголодалась!
– Спрашиваешь! – Бабушка захлопотала у стола. – Подогреть мясо?
– Да мне и салатиков хватит.
– Шампанского?
– Нет‐нет, мне же еще работать! – наотрез отказалась Ксюша.
– Рождество ведь, – вздохнула Аполлинария, наливая апельсиновый сок в хрустальные фужеры.
– Подумаешь, праздник! – отмахнулась Ксюша, набрасываясь на оливье.
– Елка уже осыпается, – грустно заметила Аполлинария, глядя
