Яд Империи - Надежда Салтанова
А генуэзец все больше шутит, про людей рассказывает, про обычаи разные, праздники, украшения, развлечения. Нина порой так заслушивалась, что и про работу забывала, и горе чуть отступало. Легко с ним было, как будто знала она его давно. Частенько в разговорах с ним Нине батюшка вспоминался. Тот тоже любил про свои путешествия толковать с шутками и весельем. Вот и Винезио – как начнет рассказывать, заслушаешься.
Сейчас уехал в свою Геную, наказал ждать через год. А что ей наказывать? Она сама себе хозяйка, хотя и гильдии, и эпарху это не по нраву. По нынешним законам, конечно, разрешается женщине за мужем наследовать да дела вести, а все ж непривычно это для всех.
Нина зажгла свечи и, все еще надеясь, что великий паракимомен придет, погрузилась в воспоминания.
Глава 10
Корень кровохлебки собирать надо при цветении. Корни отмыть, порезать да высушить, растереть в порошок. В отвары при недержании добавлять нужно непременно. При долгих регулах, при иных кровотечениях помогает. Раны очищает и кровь останавливает. В небольшом количестве в успокоительных настоях можно использовать. Долго пить его нельзя, застой крови случиться может. А женщинам в тяжести или кормящим – нельзя вовсе.
Из аптекарских записей Нины Кориари
Анастас-аптекарь всматривался в даль, пытаясь разглядеть полоску земли. Но горизонт, покрытый дымкой, не радовал глаз. Корабль раскачивался все сильнее, ветер то стихал, то снова набирал силу. Капитан отдавал резкие команды, готовясь к шторму.
Анастас в море ходил нечасто, но достаточно, чтобы тоже понять: грядет буря. Небо как будто опустилось ниже, воздух стал плотным, ветер менял направление и силу. Аптекарь еще раз проверил, хорошо ли закреплен товар. Было бы обидно после долгого путешествия через опасный Борисфéн[45] и море потерять мед, воск и травы, которые он собирал и покупал в дороге.
Ветер нарастал, первая волна подхватила корабль и швырнула вниз, навстречу пенящемуся валу. Анастас едва успел ухватиться за скобы, чтобы удержаться на палубе. Паруса уже убрали, спешно привязывали их покрепче, на лицах людей читался страх. Кто-то молился, кто-то сквернословил, но завывание ветра и рычание пучины глушили слова, видно было только шевелящиеся губы, раззявленные рты, искаженные лица. Капитан пытался перекричать ветер, отдавая команды кормчему.
Анастас сбросил намокший тяжелый плащ и, вцепившись в скобы, попробовал перебраться ближе к мачте.
Кипевшая вода играла с тяжелым парусником, как с самодельными лодочками, что детвора пускает в мелких ручьях Золотого Рога. Поднимала на гребень, кидала вниз, нос корабля нырял, вода заливала палубу. Волны были огромные, выше корабельной мачты, темные и тяжелые, как расплавленный свинец. Очередным шквалом унесло двоих матросов, только темные фигуры мелькнули. Капитан что-то кричал, слов не разобрать, видно только открытый в крике рот. Размытые силуэты людей мелькали то тут, то там, едва различимые. Морская пучина ревела и хохотала, волны яростно хлестали по кораблю, ветер с демонической мощью рвал размотавшиеся паруса, трепал канаты, выл и стонал над крошечными фигурками людей.
Много часов прошло с того момента, как первый вал обрушился на измученный парусник. Скольких уже поглотило взбесившееся море?
Анастас молился, с ужасом признавая, что это самый сильный шторм, который он когда-либо видел. Переживет ли этот? Ведь берег, по всем расчетам, был уже близко.
Корабль кренился, нырял, скрип дерева походил на дикие вопли нереид, то ли зовущих к себе путешественников, то ли предупреждающих об опасности. Похожая на гору волна ударила в бок корабля, наклонила его к самой пучине.
Раздался громкий треск, перекрывающий вой ветра, Анастас увидел, как мачта с размотавшимся и наполовину порванным парусом переломилась и рухнула в пенную бездну. Основание мачты со скобой, за которую цеплялся Анастас, ощерилось обломками дерева. Крики людей, вой ветра, грохот волн оглушали и сводили с ума. Очередной гребень, падение корабля в ревущее море, удар и грохот. Распахнутый люк трюма заглотил поток воды.
Оторвавшаяся бортовая доска с силой врезалась в Анастаса. Руки его, сведенные судорогой, соскользнули со скобы, и, выброшенный навстречу волнам, он ударился о длинный обломок все той же доски, успев в последнее мгновение вцепиться в нее. Следующая волна отбросила его в сторону от корабля, который начал погружаться в воду.
Пучина заглотила парусник, как будто приняла жертву Посейдону, и начала успокаиваться. Анастас, теряя сознание от усталости и боли, сумел привязать себя к доске.
Волны накатывали, трепали жалкий кусок дерева с привязанным к нему обессиленным человеком, но уже спокойнее и тише становилось вокруг.
Из последних сил он приподнял голову, прошептал: «Господи…»
Очнувшись от боли, Анастас с трудом приподнял веки. Все расплывалось и качалось, кто-то напевал песню на смутно знакомом языке. Генуэзцы? Или франки? Где я? Как?
Он попытался приподняться. Очередная молния боли пронзила тело, заново погружая сознание в темноту.
Когда он открыл глаза вновь, над ним склонился человек с узким строгим лицом и проседью в ухоженной бородке. Что-то спросил.
Анастас зажмурился, сдерживая стон, силясь понять речь. В голове мысли раскачивались и бились одна о другую.
Наконец незнакомец сказал по-гречески, но с акцентом:
– Откуда ты?
С трудом разомкнув губы, Анастас просипел в ответ:
– Константинополь… Где я?
Незнакомец легко похлопал его по руке.
– Ты на моем корабле. Я Винезио, купец. Плыву в Константинополь. Скоро будешь дома. Ты спасся чудом, спасибо нашему глазастому юнге – он тебя заприметил. Мы до шторма успели войти в бухту, а вы, видать, попали в самый ад.
Анастас хотел спросить что-то, но никак не мог сосредоточиться: сознание уплывало. А Винезио покачал головой.
– Молчи. У тебя очень сильные ушибы, наш лекарь сказал, что тебе нельзя говорить и уставать.
Он поднес к губам Анастаса чашу. Тот сразу узнал легкий запах опиума. Выпил и через несколько минут погрузился в тяжелый, полный кошмаров сон.
* * *
Ожидая Анастаса из дальнего путешествия, Нина по привычке выходила вечерами на городскую стену, вглядывалась в морскую гладь. Конечно, как только корабль прибудет, Анастас пошлет ей весточку. Но ей казалось, что она как будто приближает его, стоя вот так на стене, подобно маяку. Соленый ветер развевал подол столы, забирался под мафорий, норовя выпустить на волю ее черные упругие локоны. Но Нина любила ветер. Он как будто обнимал ее, желая освободить от беспокойства. Как старший брат, о котором Нина в детстве мечтала, ветер
