Письма. Том II. 1855–1865 - Святитель, митрополит Московский Иннокентий

внука — Иоанна Вениаминова; это еще первый моей фамилии, которого я сам крестил. И еще — отец и мать его утешают меня своими христианскими делами. Вечно останусь благодарным Москве за то, что она дала мне такую невестку. Давно уже я не получал от них известий, потому что зимней почты еще не получено ни одной. Не знаю, удается ли мне написать Вам еще до отбытия моего в Америку, куда я непременно хочу ехать в наступающее лето с намерением на будущее время возвратиться. Но куда? Не знаю, на Амур или в Якутск. Употребите Ваше влияние и старание, чтобы мне уже не возвращаться в Якутск или, по крайней мере, не жить в нем более года, т. е. чтобы в Якутской Области была особая епархия. Это совершенно необходимо, поверьте. Якутская Область есть собой мир, где все свое особенное и где, наконец, и служба будет совершаться на своем языке. Для сокращения же расходов казны штаты можно составить самые малые. Ах, да! Вот одно, в чем я с Вами не согласен. Вы говорите в записке своей, что надобно увеличить содержание преосвященных — я думаю, напротив. Кто хочет раздавать милостыню, тот найдет и из малого. А большое содержание преосвященных, бессемейных, само собою подает повод к пересудам, ропоту, просьбам, домогательствам духовенству, имеющему семейство, и так далее. Мне бы казалось лучше даже уменьшить содержание архиереев и открыть более епархий, и особенно архимандритов. Но я опять не в свои сани сел… И чужую песню запел.

Я, слава Богу, еще не чувствую припадков старости и здоров. Только глаза по временам плохо видят и вообще при огне читать, особенно мелкого, совсем не могу.

Затем призывая на Вас благословение Божие и взаимно поручая себя Вашим молитвам, честь имею свидетельствовать Вам мое глубочайшее почтение и искреннейшую благодарность за Вашу любовь ко мне.

Вашего Превосходительства покорнейший слуга

Иннокентий, Архиепископ Камчатский.

Января 31 дня. 1857. Якутск.

Письмо 186

Ваше Высокопревосходительство, Константин Степанович![36]

Только теперь собрался я отвечать Вам на Ваше письмо от 12 сентября, полученное мною вместе со знаками Высочайшей милости. Никогда я не воображал себе такой высокой чести. Мне ли, не академику, не ученому, было мечтать об Александре, когда и о следующем за Анною орден мне стало приходить изредка в голову только с прошедшего года? А между тем, вместо того, удостоился получить то, о чем и на сердце моем не было. Довольно замечательны дни, когда это происходило. Орден пожалован в день моего рождения. Первую весть о пожаловании мне сего ордена я получил в день, в который меня произвели в архимандриты. Орден получен в день, когда я в первый раз служил архиереем. Возложил на себя — в день, в который меня произвели в протоиереи — и все это совершенно безнамеренно. Но извините за лишнее слово. От всего сердца моего благодарю Вас за Ваше расположение ко мне. Ваше управление за Обер-прокурора для нашей епархии весьма достопамятно многими постановлениями для блага нашего духовенства. Преемники мои, если будут внимательно рассматривать все дела мои, могут сказать: уж не родственник ли был ему Сербинович? Да воздаст Вам Господь за все подобное, сделанное, конечно, и не для нас одних! Письмо Ваше застало меня уже в Якутске и нашло совершенно здоровым. Слава и благодарение Господу, хранящему во всех путях моих! Правда в нынешнюю поездку мою с Амура со мною случилось несколько неприятностей, и это, кажется, еще в первый раз с самого начала моих путешествий. Сначала пошли мы из Николаевска на маленьком боте и чуть нас не залило, и мы принуждены были воротиться. Потом, по приходе уже в Аян, в самой гавани и в тихую погоду, при свозке вещей с парохода, все мои вещи и часть ризницы подмочили. Едучи с Аяна, зимою, в повозочке, неудачно опрокинулся и ушиб себе бок. Потом совсем с повозкой опрокинулся в полынью. Но, слава Богу, все прошло! Платье давно уже высохло и носится. Бок поболел около двух месяцев и перестал, а из полыньи давно уже вытащили меня, а платье, бывшее на мне, в ту же ночь все было высушено — значит, все прошло. Теперь опять собираюсь в дорогу: на Вилюй, в Олекму и по Якутским церквям. К Пасхе, даже к 1-му апреля, буду, Бог даст, дома. А потом располагаюсь идти в Америку, и уже в последний раз. А по Камчатке уже не думаю ехать. Правда, я еще очень мало чувствую последствий лет моих. Но все же таки, кое-что чувствуется, а через два-три года и побольше почувствуется. Вы изволите говорить в письме Вашем, что мне нужны помощники. Это правда. Но где их взять? Правда, на двух лиц я обращал внимание, в случае, ежели спросят меня, не имею ли я кого в виду, кто бы мог быть викарием. Но не вышло ничего. Оба больны — и для этого я теперь решительно никого не имею в виду. Но Вы, вероятно, удивитесь, если я скажу Вам вот что: обратите Ваше внимание на подателя сего письма, протоиерея Д. Хитрова. В действиях наших с ним весьма много сходства: он миссионер, и я был тоже. Он трудился в переводе св. книг на туземный язык, и я тоже. Он составил грамматику на языке, не имеющем еще грамоты, и я тоже. Я приехал в Питер и Москву для напечатания переводов, и он тоже. Не есть ли это — указание, что и он должен выехать из Питера тем же, чем и я? Правда, у него есть важная причина, не допускающая его до того. У него жена жива. Но она помешана: а это почти все равно, что умерла. Давно уже он несет этот тяжелый крест и, благодарение Богу, не изнемогает и не совращается на распутья мирских утешений. Что же касается до его характера, сердца, знания дела, ревности и усердия к делу и знания местных обычаев и языка, то лучшего для Якутской епархии не надобно, да и не найти. Это я на днях высказал в письме Андрею Николаевичу, и вот теперь говорю Вам — и более не скажу никому[37]. В представленном ныне отчете моем я тоже говорю, что и прежде — что в Якутской Области должна быть своя кафедра, и на это вот еще новое доказательство. Не знаю с чего вдруг просьба за просьбою ко мне, и все по брачным отношениям. Оставлять эти дела нерешенными