Бесприютные - Барбара Кингсолвер
Катлер снова повернулся к Тэтчеру и взмахнул своей единственной рукой, словно выпроваживая его этим жестом за дверь.
– Теперь, когда мы кое-что прояснили, прошу вас, продолжайте выступление.
Сложив ладони домиком и чувствуя бешеное биение пульса, Тэтчер соображал, как выбраться из-под обломков крушения. Он начал со своего мнемонического приема «пакет конфет»: Птолемей, Авиценна, Коперник, Евклид, Тилли – Кювье, Ом, Ньютон, Фарадей, Ескулап, Тревиранус. Но куда подевались Оккам и Галилей? С Реди он справился более чем адекватно, но существует еще какой-то трюк для современных ученых, который совершенно вылетел у него из головы. Пастер, Левенгук, кто-то еще, Пристли. А куда вставить Джоуля и Келвина? А еще Бэкона? Первопроходец-эмпирик Бэкон остался за бортом. Проклятие. Тэтчер услышал слабый отчаянный всхлип, непроизвольно вырвавшийся из собственного горла. Спасения больше нет, у него перепутались все столетия. Он потерял работу.
Только ненавистная зима в самом своем зените могла породить этот дьявольский гибрид ветра, снега и ледяного дождя, который жалил лицо. Тэтчер низко надвинул шляпу и поспешил удалиться от школьного здания как можно быстрей и как можно дальше. Семестр закончился, и каникулы начались с такого унижения! Если он и пожелал своим ученикам счастливого Рождества, прежде чем отпустить их, то теперь совершенно этого не помнил. Кишки у него буквально свело узлами, лицо горело, обувь не соответствовала погоде, и вдруг, ниоткуда, кто-то объявился рядом – «медведь» в пальто.
– Молодец, приятель! Стены Иерихона дрожат, я ощущаю это.
– Каррут. Вы выбрали отвратительный день для прогулки. Я же вам говорил, что я – не ваш человек.
– Не мой человек? В противостоянии тиранам? Тогда что я наблюдал?
– Черт возьми! – Тэтчер почувствовал, что его вот-вот вывернет под одним из проклятых кленов Лэндиса. – Только не говорите мне, что вы были свидетелем моего бесчестья. Не надо!
Каррут кивнул.
– Вы суете свой нос во все, что происходит в этой деревне? Зачем тратить время попусту на какое-то ничтожное школьное собрание?
– Вы полагаете, я мог его пропустить?
– Мне бы этого хотелось. Мне бы хотелось, чтобы ни вас, ни меня там не было. А теперь, полагаю, вы опишете все это в своей газете. Как вам понравилось представление: крысу выгоняют из ее норы?
Смех Каррута был более веселым, чем требовала шутка.
– Приятель, крысу выгнать не удалось. Этот прокисший фанатик сам полез в нору со своими блестящими пистолетами. Он был готов гнать вас до самого земного ядра.
– Да.
Тэтчеру казалось, что теперь он понимает, какие страдания испытывали святые, с которых заживо сдирали кожу. Но Каррут похлопывал его по спине, словно поздравляя.
– А вы тем не менее выбрались оттуда живым! Я видел людей, которые от артиллерийского обстрела получали менее жестокие раны, чем вы сегодня, но вы выстояли! Революционная стойкость, мой друг.
– Вы действительно так считаете? Что я выстоял?
Тэтчер продолжал нестись на восток по Сливовой улице чуть ли не галопом, стремясь убраться подальше от этого места. Но куда? Вернуться домой к Полли и Роуз с их праздничным настроением было невыносимо. В этот момент ему вообще не хотелось видеть человеческих лиц, чтобы не сочинять приемлемую версию сегодняшних событий, но и одному оставаться было невмоготу, нигде. Любое место на земле было сейчас адом для Тэтчера Гринвуда.
– Вы держались молодцом.
– Я развалился на куски окончательно после того, как Катлер призвал всадников Апокалипсиса, чтобы попрать Просвещение.
– Где-то в середине у вас возник момент замешательства, но вы быстро снова взяли себя в руки. Я и заметил это лишь потому, что сам боюсь толпы и, соответственно, знаю симптомы такого страха.
– Вы? – Этот медведь в мужском обличье, испуганный? Такое было невозможно себе представить.
– Вы выстояли до конца, Гринвуд. Разве вы не слышали, как подбадривали вас ученики. Они увидели своего наставника в отличной форме, сошедшегося лицом к лицу со старым капитаном Ахавом[127] и отразившего его атаку саблей рационального мышления. И личинками!
– Вы путаетесь в действующих лицах. Враг капитана Ахава был китом-маньяком, а у Ахава была деревянная нога, а не крюк вместо руки.
– Ох уж мне эти эмпирики! Может человек позволить себе небольшую поэтическую вольность?
– Если только не в своей газете, Каррут.
В конце концов, его яд проел толстый панцирь. Каррут затих. Тэтчер уже сожалел о своих выпадах в его адрес, ведь Каррут желал ему добра, был другом, по его собственным словам, знавшим, кто их общие враги.
– Простите. Вы и ваша газета – редкий глоток честности в этом городе. – Каррут пожал плечами. – Оставьте меня. Идите к своим бандитам, Каррут. Они ждут счастливого Рождества. Я сейчас – плохая компания для кого бы то ни было, даже для моей жены и остальных членов семьи.
Каррут хлопнул его по плечу.
– Женщины полезны для поднятия настроения. Сегодня просто выдался плохой день, друг мой. Но даже после самых плохих дней вроде этого солнце не перестает всходить.
– Нет. Это был невыносимый день в конце невыносимого года в невыносимом городе, где даже деревья издевательски принуждены к конформизму. И где я отдал бы все, что имею, за глоток виски.
– Тогда пошли со мной. Можете рассчитывать даже на несколько глотков. И это обойдется вам дешевле, чем вы думаете.
– Как? В этом городе без салунов прямо при свете дня?
– Здесь и сейчас. У меня есть превосходные внутренние источники.
Каррут взял Тэтчера под руку, развернул к югу, а потом отпустил. Засунув руки в карманы и склонив головы против ветра и метели, мужчины пересекли разукрашенную Лэндис-авеню и направились к лишенной всякого убранства улице позади паровой мукомольни.
– Вы – кладезь сюрпризов, Каррут.
– Такова, полагаю, сфера моей деятельности. – Он бросил на Тэтчера странный взгляд: его лицо, едва видное между низко надвинутой шляпой и поднятым воротником, сморщилось в гримасе. – Мы предпочитаем называть их сенсациями.
11. Сенсации
Когда зажужжал ее телефон, Уилла лежала на полу, на матрасе, с Дасти, пытаясь убаюкать его. Он становился общительнее, но по-прежнему противился дневному сну с неистовством, казавшимся неправдоподобным для пятимесячного ребенка. Дасти мог уставать так, что его головка невольно клонилась на шейке-стебельке, но даже после дневного кормления отказывался засыпать, как любой
