Бесприютные - Барбара Кингсолвер
Она замолчала, ожидая, что скажет Яно. Уилла понимала, что провалила задание: он позволял ей быть «тупо материалистичной».
– Ладно. Хотя бы восемь стульев для столовой без шатающихся ножек. Стильный кожаный жакет. Наверное, пару красивых сапог, что было бы пустой тратой денег, поскольку я никуда не хожу. Кстати, а я хотела бы куда-нибудь съездить. Это достаточно материалистичное желание?
– Куда бы ты хотела съездить?
– На недельку в пляжный домик. Или, например, в Англию, посетить Британский музей. Или в деревню твоих родителей на Крите. Как называется тот пляж с розовым песком?
– Элафониси.
– Элафониси. И тот чудесный пирог из манки, который мы каждое утро ели в кровати с кофе. Как он называется?
– Бугаца.
– Господи, конечно! Я хочу бугацу. – При воспоминании о тех завтраках Уилла испытала почти сексуальное возбуждение. – Ладно – джокер: я хочу джакузи на заднем дворе, чтобы мы могли лежать в нем голыми и смотреть на звезды.
– Тогда пришлось бы спилить материнские деревья[115].
– Этого мы не можем сделать. Не дразни меня, я в ударе.
– Ты желаешь другую жизнь.
– Не совсем. Я хочу эту жизнь, с этим мужем и чуточку подправленными домом и детьми. Только в этой версии мы, выпив кофе и поцеловав друг друга на прощание, отправлялись бы на работу. Оба. Вместо того чтобы одна из нас оставалась психовать взаперти со стариком и младенцем, наблюдая, как ее прежний разум сквашивается в горькую брагу. Я изнываю от скуки, Яно. Можно мне наконец произнести это вслух? Я хочу работать. В хорошем журнале, который еще выпускает бумажную версию, среди умных коллег. Это тоже из области волшебства?
– Зарплатный чек – вещь материальная.
– Я хочу получать его каждые две недели.
– Когда ты получала свой двухнедельный чек, тебе захотелось уйти из журнала и стать фрилансером.
– Ты прав. Так и было.
– На самом деле ты хотела написать книгу.
– Да.
– И если бы ты ее написала, тебе захотелось бы продать сто тысяч экземпляров.
– Это правда. Я девушка не промах, не из тех, кто довольствуется малым.
Яно с улыбкой покачал головой, как любящий родитель балованного ребенка.
– Что? Ты думаешь, я одна такая? Это в человеческой натуре. В пределах доступных возможностей совершенно неизбежно для человека хотеть всего. Разве не так?
Над этим высказыванием он задумался надолго.
– Не неизбежно, – наконец ответил он. – Если бы это было правдой, люди не вступали бы в брак. А мы вступаем. И выбираем моногамию. Вероятно, довольство меньшим, чем всё, демонстрирует превосходство качества над количеством.
Уилла посмотрела на него, вдруг почувствовав, что у нее буквально едет крыша. Услышать такое от любого другого мужчины средних лет было бы комплиментом, но только не от Яно. Если сегодняшний день хотя бы чему-то ее научил.
– У нас ведь все было хорошо, правда? – произнесла она, снова ложась на спину и глядя на трещины, тянувшиеся по потолку. – Мы были моногамны и счастливы, если не считать нескольких моментов, которые свидетельствуют в пользу моей теории человеческой ненасытности.
– Не моментов, – возразил он. – Был только один момент. Сто лет назад, когда я был безмозглым кретином.
Уилла перекатилась на бок, чтобы видеть его лицо, и, несмотря на все свои усилия не делать этого, подумала о татуированной пурпурной визитерше. Интересно, в чем подобные девицы ложатся в постель? Вероятно, что-то они имеют на себе, учитывая их склонность к маскараду. Но не старомодную пижаму с пуговками и не безразмерную майку с принтом «Стили Дэн»[116].
– Два, с учетом тренера по плаванию. Той, рыжей.
Яно подумал: она улыбается так же, как улыбается, читая банковские балансовые выписки.
– Мы ведь уже закрыли эту тему. Я не спал с ней. Кстати, она не была рыжей.
Уилла приблизила лицо вплотную к нему.
– Значит, это было не в постели? А где? В кресле? В твоем офисном кресле, в том, скрипучем? – Она прикрыла его губы пальцем. – Или в ее маленькой «хонде»? Уворачиваясь от рычага переключения скоростей, за запотевшими стеклами?
Он вздохнул.
– Нет, любовь моя, ничего такого не было. Более того, у меня спина начинает болеть при одной мысли о рычаге переключения скоростей.
Яно отложил очки, сбросил на пол рукопись, медленно перекатился на Уиллу, поддерживая свой вес на локтях, и прижал ее запястья в положении «руки вверх» по обе стороны от ее головы.
– Слава Богу, что мы уже старые. Знаешь, моро, в этом есть свои преимущества. Нам не нужно больше предаваться любви в машинах. – Он запечатлел долгий поцелуй на ее губах.
Уилла поднялась навстречу его эрекции, открылась и начала грациозно двигаться в такт с ним. Он прикусил зубами ее нижнюю губу и стал нежно толкаться в нее через ее пижамные брюки и свои шелковые боксеры – в этом был тайный взрывной эротизм юности. Ее поразило, как быстро она возбудилась под влиянием картинок, фейерверком вспыхивавших у нее в голове: это была она и не она, комнаты в общежитиях, задние сиденья автомобилей, времена, когда не хватало смелости обнажиться, люди, с которыми не отваживалась дойти до конца. Это невольно заводило их обоих. Сродни ли сексуальное возбуждение приливу адреналина, который испытывает преступник, совершающий кражу или измену? И позволительно ли ей хотя бы в такой момент сказать: «Да пошло оно всё…»?
Яно отпустил ее запястья, чтобы освободить себя и ее от остатков одежды, потом проник в нее так легко, что Уилла ахнула. Задержав дыхание, она напрягла мышцы и идеально приноровилась к его толчкам. Запустив пальцы в его буйную шевелюру, притянула его голову к себе, чтобы ощущать шершавость подбородка и дыхание у себя на шее. От любого соприкосновения с ним все ее тело пронизывал ток, стремительно уносивший ее из окружавшего марева в те дни, когда секс был непрекращающимся яростным познанием, заучиванием наизусть тел друг друга. Опасный соблазн новизны мог воспламенять эту сладкую пытку, но в эпицентре бури они крепко держались за мир, который знали.
Идя по коридору больницы «ХелсВайн» без пристегнутого к ней младенца, Уилла чувствовала давно забытую легкость. Малыш удивил ее, заснув днем. Яно целый день был дома – проверял и оценивал студенческие работы – и пообещал прислушиваться, чтобы не пропустить момент, когда он проснется. Уилла уже и не помнила,
