Плоскогорие - Ясунари Кавабата
– В самом деле, – сказала сестра Суда, но видно было, что она не придает вопросу большого значения.
– Похоже больше на детские сказки. Если даже здесь портных-китайцев больше, чем рестораторов, то все равно их наберется с десяток, не больше.
– Это еще ничего, если бы детские сказки. Беда в том, что-сказки-то очень нехорошие. Допустим, что это нелепое требование выдвинуто иностранцами, но как же это допустила полиция?
Трудно было, однако, поверить, что это выдумка иностранцев.
– А знаешь, что еще говорят? Будто в Каруйзава разрешается приезжать только тем, которые имеют здесь торговлю. Дачникам-китайцам въезд будто бы воспрещен.
– Глупости, не может этого быть. Советую тебе не особенно болтать об этом.
– Я совсем не болтаю. Но, на самом деле, в этом году совсем нет дачников-китайцев.
– Это совсем не потому, что их не пускают. Просто не едут. Китайцам, наверное, теперь совсем не до дачной жизни.
Члены посольств третьих держав, и те вернулись в Токио, оставив только свои семейства. Естественно, что не приезжают на дачу и члены китайского посольства. Японские политические деятели были заняты экстраординарной сессией парламента, представители деловых кругов вели свои приготовления в связи с китайским инцидентом. Потому семейства приезжали на дачу большей частью без своих глав.
– Хорошие рестораны жалуются, что совсем не видно постоянных посетителей.
– А как твои дела? – спросил сестру Суда.
– События тоже очень отразились. Хорошо, если к концу лета удастся свести концы с концами.
– Зачем же ты приезжаешь со своей мастерской в такую даль?
– Зачем? Ну, для того, чтобы наслаждаться прохладой. А потом, на два летних месяца расстаюсь с мужем – обоим хорошо. Никак не могу отказать себе в этом удовольствии, – ответила, смеясь сестра.
Сестра была от другой матери, и Суда сказал, что она пригласит с собой в Каруйзава несчастную родную мать, но сестра не показывала на малейшего намерения. Владельцы магазинов, открывшие летом свои отделения в Каруйзава, делали это отчасти из желания отдохнуть от столичной жары, отчасти из тщеславия, отчасти из расчета привлечь своих дачных клиентов и в главные отделения в столице. Их магазинчики в Каруйзава играли ту же роль, что экспонаты, отправляемые на выставку, либо стоячие плакаты, выставляемые перед магазинами.
Подобные же соображения руководили, вероятно, и сестрой, но ее салон дамских нарядов работал гораздо хуже других, которых, вообще говоря, в Каруйзава было очень много. Можно было поверить словам сестры, что в этом сезоне едва ли удастся оправдать даже расходы по аренде помещения.
– Просто в привычку вошло приезжать сюда каждый год, вот и все, – говорила сестра.
Помещение для мастерской арендовалось ею ежегодно. С течением времени аренда приобрела уже характер неотъемлемого права, и сестре, вероятно, просто чего-то не хватало бы, если бы она не приезжала сюда.
– А ведь товар у тебя упал в качестве.
– Что же поделать? Хороший материал не имеет большого хода. Солнце здесь дает очень сильные ультрафиолетовые лучи, материи, выставленные в магазине, выцветают и портятся. Тут даже есть специальные магазины, торгующие браком и остатками. Один китаец недавно очень пострадал: привез хорошие старые шелка, а покупателей нет, материалы выцветают – сам не рад был, что приехал. А прежде интересные материалы привозили.
Во время беседы пришла девочка из русского салона дамских нарядов. Она была в белом платье с красной оторочкой и красных башмачках. Суда как раз пил горячий чай «банча».
– Хочешь чаю?
– Я не люблю японский чай.
– Хочешь персиков?
– И персики не люблю.
– Значит, все японское не любишь?
– Нет, о-данго люблю и сладости люблю, – с улыбкой ответила девочка. В ее улыбке, неопределенной и скрывающей смущение, было что-то от улыбки японской девочки. На вид ей было можно дать лет шестнадцать или семнадцать. Она была ростом выше Суда, с уже резвившимися формами. В ее лице было что-то соколиное.
Как и у многих детей русских эмигрантов, ведущих полную лишения жизнь на чужбине, у девочки не хватало породистости. За внешней неприветливостью, однако, чувствовалась подкупающая общительность. Выражение упрямства и заносчивости смягчалось выражением печали на лице.
Узнав, что девочка любит сласти, Суда принес печенье, какое оказалось под рукой. Девочка протянула обе руки. Суда поразился их необыкновенной величине.
– А ты китайскую лапшу кушала когда-нибудь? Китайские кушанья? У них стол вкусный. Пойдем когда-нибудь?
Девочка молча кивнула головой.
– А правда, что китайским портным нельзя теперь шить?
Смысл слов, сказанных Суда, оказался непонятен девочке.
– А что, китайские портные шьют европейское платье?
– Шьют, – простодушно ответила девочка.
– Ну вот, посмотри, я же говорил, что это вздорные слухи.
– Если тебя это так заботит, пойди и посмотри сам.
– Идея, – сказал Суда и вышел на улицу.
Он вошел в ближайший переулок и заглянул в китайскую портняжную мастерскую. Хозяина не было видно. В мастерской строчили на ножных машинах две-три японские девушки. Они шили дамские платья. То же самое, должно быть, было и у мужских портных.
– Но откуда пошли такие слухи? – подумал Суда.
Выйдя снова на большую улицу, он вошел в китайский ресторанчик. Выбор был сделан не намеренно, а просто потому, что в этом городке не было других мест, кроме китайских ресторанчиков, где можно было бы на скорую руку, легко и просто закусить, и выпить.
У входа сидел толстый хозяин и щелкал на счетах. Посетителей никого не было: был еще ранний час, оживление наступало ближе к ночи, когда закрывались другие магазины. Суда сел за грязноватый столик и, разглядывая развешанные на стене олеографии с изображением китайских красавиц, стал в одиночку потягивать лаошу.
В это время в ресторанчик вошли, обнявшись дочь хозяина и дочь зеленщика.
Дочь зеленщика обнимала китайскую девочку рукой за плечи. Пройдя с ней к самому дальнему столику, она осторожно села там, чуть-чуть покраснев от стеснения. Китаянка с серьезным выражением на лице села против нее, но быстро поднялась с места, подошла к конторке, за которой сидел отец, и что-то сказала ему.
Должно быть, и китайский ресторатор, и зеленщик приезжали ежегодно в Каруйзава для торговли, и молодая китаянка, вероятно, пригласила свою товарку дочь зеленщика – к себе в гости. Как той, так и другой можно было дать лет по четырнадцать-пятнадцать.
Дочь зеленщика заметно выделялась среди других девушек Каруйзава. Сейчас она была в тонком шерстяном кимоно, подпоясанном креповым поясом, днем же разъезжала на велосипеде в куртке с иероглифами, обозначавшими фирму отца, и в панталонах, собирая заказы и развозя по домам покупки. Иногда она повязывала свои короткие волосы жгутом, скрученным из полотенца. Несмотря на
