Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя
Госпожа Фожа на это отвечала, что считает господина Муре очень достойным человеком, а недостаток у него всего один – безбожие, но он обязательно со временем вернется в лоно церкви. Старуха постепенно прибирала к рукам первый этаж, сновала между кухней и столовой, отиралась в коридоре и прихожей. Сталкиваясь с ней, Муре вспоминал день появления Фожа в доме, когда эта женщина в черных обносках, с прижатой к животу корзиной, тянула шею, чтобы получше разглядеть каждую комнату, как делают дотошные покупатели в выставленном на продажу жилье. На верхнем этаже прочно обосновались Труши, которые больше не вели себя тихо, как мышки: они то и дело двигали стулья, громко топали, разговаривали на повышенных тонах, хлопали дверьми. Старуху Фожа такое поведение очень тревожило, и Роза, желая ее успокоить, говорила, что «у бедняжки госпожи Труш много неприятных хлопот». Однажды поздно вечером не успевший лечь Фожа услышал странные звуки, доносившиеся с лестницы, вышел с горящей свечой и увидел надравшегося до безобразия Труша. Он схватил его за воротник и зашвырнул в комнату. Олимпия лежала в подушках на кровати, читала и мелкими глотками пила грог из стоявшей на тумбочке чашки.
– Ну вот что… – Аббат был мертвенно-бледным от ярости, но голоса не повысил. – Утром вы соберете вещи и покинете дом.
– С чего бы это? – нимало не смутившись, спросила сестра. – Нам здесь нравится.
– Умолкни, жалкое существо! – резко бросил Фожа. – От тебя одни неприятности! Наша мать была права, когда отговаривала меня вытаскивать вас из нищеты… И вот я уже подбираю твоего мужа-пьяницу на лестнице! Позор вам! Только представь, какой скандал разразится, если он в таком виде попадется кому-нибудь на глаза… Завтра вы уберетесь из Плассана.
Олимпия села, чтобы глотнуть грога.
– Ни за что! – сквозь зубы процедила она.
Труш захохотал – в подпитии он всегда становился смешливым – и упал в кресло, веселясь от души.
– К чему ссориться? – пролепетал он. – У меня голова закружилась из-за холодного воздуха. И улицы в треклятом городе странные… Но скажу вам, Фожа, молодые люди, с которыми я провожу время, все очень приличные. И сын доктора Поркье тоже. Вы ведь хорошо знаете доктора?.. Мы видимся в кафе за тюремными корпусами, его держит одна арлезианка, красавица-брюнетка…
Священник слушал с грозным видом, скрестив руки на груди.
– Ей-богу, Фожа, зря вы на меня разозлились… Знаете ведь, я человек воспитанный, умею себя вести и чту приличия. Днем я и стакана воды с сиропом не выпью, чтобы вам не навредить… Я иду на службу, как ходил в школу, беру с собой гренки с вареньем и чувствую себя… болваном. Работа дурацкая, и делаю я ее, только чтобы услужить вам… Но уж ночью-то меня никто не видит. Я имею право прогуливаться в темноте, иначе рехнусь, если буду сидеть взаперти. Улицы ночами пусты – свободны от людей и выглядят забавно!..
– Пьянчуга! – процедил священник сквозь зубы.
– Так и будете злиться?.. Ну, вам же хуже, дорогой родственничек! Я добряк и ненавижу кислые рожи. А вы оставайтесь со своими ханжами, из них всех одна только малышка де Кондамен красотка, но и ей далеко до арлезианки… И нечего пялиться, я в вашей помощи не нуждаюсь. Вот, держите сто франков!
Труш вытащил из кармана несколько банковских билетов и, хохоча во все горло, сперва разложил их на коленях, а потом помахал ими перед носом у аббата и подбросил вверх. Полуголая Олимпия рывком поднялась, собрала деньги и сунула их под подушку. Поступок Труша встревожил аббата, и он оглядел комнату, удивляясь бутылкам вина, выстроившимся на комоде, едва начатому паштету на тарелке, карамелькам в старой помятой коробке. Повсюду он замечал недавние покупки: платья на спинках стульев, сверток с кружевом, новый, с иголочки, сюртук, висящий на оконной задвижке, медвежью шкуру перед кроватью. На ночном столике, рядом с кружкой, лежали на фарфоровом блюдечке женские золотые часики.
«Кого они ограбили?» – подумал аббат и тут же вспомнил, что видел, как Олимпия целовала руки Марте.
– Презренные воры! – воскликнул он.
Труш с трудом поднялся на ноги, и жена тычком отправила его на диван.
– Успокойся и поспи! – приказала Олимпия. – Тебе это необходимо.
Она повернулась к брату:
– Уже час ночи, мы хотим спать, и если ты не собираешься сказать хоть что-нибудь приятное, то уходи… Не спорю, муж не должен был напиваться, но это не значит, что ты можешь обращаться с ним как со злоумышленником… Мы с тобой не раз пытались объясниться, но сегодня я хочу поставить точку. Мы брат и сестра, Овидий, если не забыл. А значит, должны делиться… Ты пируешь внизу, тебе готовят любимые блюда, хозяйка с кухаркой тебе поклоняются. Это твои дела. Мы не станем ни в тарелку к тебе заглядывать, ни объедать тебя. Живи как хочешь, но и нам дай свободу… Кажется, я по справедливости рассудила…
Фожа дернул плечом, но возразить не успел – Олимпия еще не закончила.
– Ты опасаешься, что мы все испортим… Ну так не дразни нас, не повторяй как заведенный: «Знай я заранее, как все обернется, оставил бы вас барахтаться в грязи!» Не заносись, братец, не такая уж ты важная птица. У нас общие интересы, мы семья и должны держаться вместе. Если постараешься, все у нас получится… Иди к себе – Труша я отчитаю завтра, а потом пришлю к тебе за наставлениями.
– Фожа глупец, – пробормотал полусонный пьянчужка. – Мне нужна не хозяйка, а ее экю.
Олимпия расхохоталась, дерзко глядя на брата, и легла, устроившись поудобнее и подтянув подушку повыше. Священник молча вышел; женщина вернулась к чтению, а Труш захрапел на диване.
На следующий день протрезвевший мошенник имел долгий разговор с аббатом Фожа, а когда вернулся к жене, объяснил, на каких условиях состоялось примирение.
– Вот как мы поступим, дружок… – сказала она. – Угождай ему, делай, что просит, и будь полезен, раз он предоставляет тебе возможности… Ты не смотри, что я бравирую:
