Харчевня королевы Гусиные Лапы. Суждения господина Жерома Куаньяра. Красная лилия - Анатоль Франс

комнате, бесконечно для нее дорогой, куда она больше никогда, вероятно, не войдет. Безвозвратно ушедшие часы вставали в ее памяти, подернутые печалью. Она почувствовала, как глаза ее затуманиваются, ноги подкашиваются, сердце замирает; ей казалось, что жизнь ее теперь уже вне ее, что она осталась в том уголке, где черные сосны поднимают к небу свои неподвижные вершины. Она упрекала себя, что так волнуется, без всякого повода, а между тем ей бы, напротив, следовало быть спокойной и радостной. Она знала, что встретится с Жаком Дешартром в Париже. Им хотелось вернуться туда в одно и то же время, или, вернее, вместе. Если они и решили, что ему необходимо остаться дня на три – на четыре во Флоренции, то во всяком случае встреча была близка, свидание назначено, и она жила уже одной мыслью о нем. Любовь сливалась с ее плотью и текла в ее крови. И все же какая-то частица ее существа осталась во флигеле, украшенном козами и нимфами, частица, которую ей уже никогда не вернуть. И сейчас, когда жизнь улыбалась ей, для нее умирали бесконечно дорогие чувства. Она вспоминала, как Дешартр ей сказал: «Любовь развивает фетишизм. Я сорвал на террасе черные высохшие ягодки бирючины, на которую вы посмотрели». Почему же она не взяла хоть маленького камешка на память о доме, где она забывала весь мир?

Мысли ее были прерваны – это вскрикнула Полина. Шулетт, выскочив из-за кустов ракитника, обнял горничную, которая относила в коляску плащи и саквояжи. Теперь он мчался по аллеям, радостный, косматый, а уши, торчащие точно рога, украшали его лысую голову. Он поклонился графине Мартен.

– Так, значит, мы прощаемся, сударыня?

Он оставался в Италии. Его призывала к себе некая дама; то была римская церковь. Ему хотелось повидаться с кардиналами. Одного из них, которого превозносили как старца весьма рассудительного, быть может, заинтересует мысль о церкви социалистической и революционной. У Шулетта была цель – на развалинах несправедливой и жестокой цивилизации воздвигнуть распятие с Христом, но не мертвым и нагим, а полным жизни и осеняющим вселенную руками, излучающими свет. Ради этого намерения он основывал монашеский орден и газету. Про орден г-жа Мартен уже знала. Газета же будет стоить су и состоять из ритмических фраз, строиться как духовный стих. Ее можно и должно будет петь. Стих очень простой, страстный или радостный, – это в конечном счете единственная подходящая для народа речь. Проза нравится только людям с очень изысканным умом. Он бывал у анархистов на улице Св. Иакова. Вечера они проводили, распевая и слушая романсы.

И он добавил:

– Газета, которая будет сборником песен, найдет доступ к душе народа. За мной признают некоторый талант. Не знаю, справедливо ли это, но следует согласиться, что ум у меня практический.

Мисс Белл, натягивая перчатки, спускалась с террасы.

– О darling, и город, и горы, и небо хотят, чтобы вы плакали по ним. Сегодня они постарались блеснуть красотой, чтобы вы пожалели о разлуке и захотели вновь увидеть их.

Но Шулетт, которому надоедала изящная сухость тосканской природы, скучал по зеленой Умбрии и ее влажному небу. Он вспоминал Ассизи, этот город, возносящий молитвы над тучной равниной, где земля как-то мягче и как-то смиреннее.

– Есть там, – сказал он, – леса и скалы, есть поляны, над которыми открывается клочок неба в белых облаках. Я бродил там по следам доброго святого Франциска и переложил там его «Похвалу солнцу» старинными французскими стихами, простыми и наивными.

Госпожа Мартен сказала, что хочет их послушать. Мисс Белл уже слышала их, и лицо ее приняло проникновенное выражение ангела, изваянного Мино.

Шулетт предупредил их, что это будет произведение бесхитростное, безыскусное. Этим стихам не пристало быть красивыми. Они – просты, хотя и неправильны по размеру, но зато легко звучат. Затем медленно и монотонно он прочел свою песнь:

Я тебя восхваляю, о Боже, за наш ясный, приветливый мир,

Этот мир, где под тайной рожденья ты нам ждать свою жизнь

указал,

Расцветил его золотом, блеском, разбросал изумруд и сапфир,

Как художник, что в книжке картинки акварелью цветной

расписал.

Я тебя восхваляю, о Боже, за тот свет, что нам Солнце дарит.

Ты создал то светило прекрасным, что нас греет, лаская, любя,

И его золотистая сфера, что Создателя мудрость хранит,

Столь прекрасна и великолепна, что навеки достойна тебя.

Я тебя восхваляю, о Боже, за ночное сиянье Луны.

Нас ласкает наш добрый брат ветер, овевая прохладной струей,

Светят яркие звезды-сестрицы, манят тучки, что в небе видны.

За туман, что поутру окрестность белоснежной накрыл пеленой.

Я тебя восхваляю, о Боже, за былинку, вершины дубов,

И за страшного брата-огня, что, однако, не чужд доброты,

И за скромную воду-сестрицу, что течет меж своих берегов,

И за ангелов, ждущих, чтоб Богу слезы нищего в дар принести.

Я тебя восхваляю, о Боже, за ту землю, что кормит и мать,

И младенца в его колыбели, что играет, не зная забот.

Та земная могучая грудь будет вечно нас всех защищать.

Как могу не любить эту землю, что цветами усыпал Господь!

Я тебя восхваляю, о Боже, за сестер наших – жизнь и смерть

Буду славить тебя до минуты, когда время наш мир покидать,

И в последний мой час на земле чудным вечером дай умереть.

Я заснул бы, как новорожденный, чтобы лучший рассвет

увидать[39].

– О господин Шулетт, – сказала мисс Белл, – эта песнь поднимается к небу, как тот отшельник на фреске Кампо Санто в Пизе, что восходит на гору, любезную козам. Вот что: старец отшельник идет ввысь, опираясь на посох веры, и шаг его неровен, потому что он опирается лишь на один костыль, и одна нога его двигается быстрее, чем другая. Поэтому-то ваши стихи и неровны. О! Я это поняла.

Поэт принял похвалу, убежденный, что он заслужил ее, хоть и невольно.

– Вот вы верите, господин Шулетт, – заметила Тереза. – А для чего же вам вера, если не для того, чтобы слагать прекрасные стихи?

– Чтобы грешить, сударыня.

– О! мы и без того грешим.

Появилась г-жа Марме, уже совсем готовая в путь, преисполненная тихой радости при мысли, что, наконец, она вернется в свою квартирку на улице Ла-Шез, увидит свою собачку Тоби, старого своего друга г-на Лагранжа и после этрусков музея Фьезоле – своего