Реквием - Элиассон Гирдир

Тропинки здесь в основном посыпаны опилками, но есть и просто земляные. Немного погодя я дохожу до озерца, которое лежит как в доке, на холме, поросшем лесом, и глядит в небеса. По его берегам растут деревца, напоминая ресницы. У дальней оконечности озерца, у самой воды, — скамейка. Я подхожу к ней и сажусь. Достаю записную книжку, на миг прислушиваюсь к шелесту листвы в утреннем ветерке, а потом принимаюсь делать заметки.

Через некоторое время я чувствую, что устал. Ночью спал плохо, все время просыпался, и одеяло намокло от пота. Мне было нехорошо, не знаю почему. И вот я укладываюсь на скамейке, растянувшись во весь рост, укрываюсь дождевиком, словно брезентом, и лежу; некоторое время смотрю в небеса, так же, как озерцо, а потом закрываю глаза.

А озеро не спит. Оно мой третий глаз.

Я засыпаю и сплю — часа два или три. Проснувшись, я сам толком не могу этого сказать: по солнцу время определить нельзя, телефон я оставил дома, а часов не ношу. Не хочу слишком много знать о времени. Оно идет себе и идет, причем слишком быстро. Не желаю бегать за ним как собачка. «Время — старый лысый обманщик», — сказал английский поэт Бен Джонсон и был прав. В конце концов он всех нас обманет, глазом не моргнув.

Случилась катастрофа. Я потерял записную книжку со всеми моими набросками. Я обнаружил пропажу вечером, по возвращении из лесничества, когда в прихожей потянулся в карман дождевика, чтобы перечитать кое-какие записи. Но там было пусто. Я для верности поискал во всех других карманах, а потом перерыл весь дом, но ее нигде не было. Мне стало ясно, что я обронил ее в лесу, очевидно, когда решил прилечь на скамейке. Скорее всего, она выпала из кармана, пока я спал. Состояние моей души, когда я понял это, не поддается описанию. Ночью я спал ужасно, еще хуже, чем накануне (хотя и тогда мне спалось плохо), я все время просыпался, а когда удалось забыться сном, мне приснились книги, которые горели, а я пытался спасти их из огня, но только обжег пальцы, а вытащить не успел, лишь беспомощно стоял, глядя, как они, со всем их содержанием, превращаются в пепел.

На следующее утро я первым делом отправился в лесничество — в этот раз поехал туда на машине. По дороге мне никто не встретился, и у калитки другие автомобили не стояли. Я поспешил сквозь молчаливый лес (вспоминая это, понимаю, что птицы тогда не пели), а когда добежал до озерца, ловил воздух ртом от страха. Моя записная книжка ведь где-нибудь там, у скамейки? Но ее нигде не было. Я искал и искал, и когда возвращался, то напоминал собаку-ищейку, не сводящую бдительных глаз с усыпанных опилками тропинок, — но книжки и здесь, конечно, тоже не нашлось. Неподписанная, с одними нотами, кому она могла пригодиться — ума не приложу. Мне и самому порой сложно разобрать свои наброски, а уж другим, по-моему, и подавно, даже если они умеют читать ноты. Кроме того, сомневаюсь, что здесь вообще ходит много людей, и никто не знает, что я сочиняю мелодии (это у меня личное), так что нет ни малейшего шанса, что кто-нибудь принесет мне эту книжку, потому что вычислил, кому она может принадлежать.

Как уже было сказано, я ничего не переносил из той книжки в компьютер, а она к тому моменту, когда потерялась, была исписана почти полностью. Конечно, я отдаю себе отчет: это большая утрата только для меня и ни для кого больше. Мир не рухнет от того, что некий Йоунас, пописывающий для себя то, что он считает музыкой, потерял свою книженцию, сплошь исчерканную значками, которые люди договорились называть нотами. Но для меня это шок. Тяжелый удар! Я почти не помню ничего из того, что записывал туда, специально не запоминал, лишь ловил настроение, прилетавшее ко мне откуда-нибудь, фиксировал на бумаге и тотчас забывал — надеялся, что книжка все надежно сохранит.

Прокружив два часа по лесным тропинкам, я наконец признал себя побежденным, сел в машину и поехал к себе в дачный домик. Там я лег на диван, закрыл глаза и не двигался, пока не перевалило далеко за полдень. Тогда я все же поднялся, пошел в «Щебенмаг» — магазин, принадлежавший усачу, купил новую записную книжку, с бледно-голубыми цветущими травами на обложке. Не знаю, какой она фирмы, но узор напоминал выцветшие фиалки.

В магазине за прилавком снова стояла женщина, но не та, что раньше. С обесцвеченными волосами, одетая в синий спортивный костюм. Молодая. Я купил еще какую-то мелочь, но был рассеян и понур. Подойдя к старому выщербленному прилавку, спросил:

— А вы знаете, когда похороны?

— A? — удивилась женщина. — Похороны?

— Ну, владельца магазина, — пояснил я, хотя мне все тут казалось более чем ясно.

— A-а, этого… — сказала она, словно речь шла о чем-то малозначащем. — Нет, насчет этого не знаю. Меня тетя попросила тут за нее постоять пару дней, пока она ездит в Хусавик по делам.

— А вы знаете, что будет с магазином? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответила она.

Я сунул записную книжку в карман, а остальные покупки положил в приобретенный для этой цели пакет, поблагодарил и вышел. Я посмотрел на окно магазина, на котором обычно бывали наклеены небольшие листочки с объявлениями, в надежде увидеть информацию о похоронах владельца, но не нашел. Может, он сам писал все те объявления, и вот когда его не стало, оказалось, что больше их размещать некому, а дать объявление о собственных похоронах он явно не мог.

Я застегнул куртку; было зябко, погода пасмурная, из-за туч виднелась лишь нижняя часть гор. В таком виде горы выглядели немного неприлично: как будто тролли в серых шерстяных свитерах, а ниже пояса голые. Я похлопал себя по карману куртки, проверяя, там ли книжка. Хотя она была чистой, мне не хотелось ее потерять.

Под вечер позвонил Андрьес, я давно его не слышал — с тех пор, как он попросил меня починить этот забор. Теперь я мог сказать ему, что все сделано, и мне показалось по его, голосу, что он доволен. Но не стал говорить, что перекрасил забор. Я спросил его, слышал ли он о случившемся с владельцем магазина, и он ответил утвердительно, только был с ним почти не знаком. «Он был неместный», — заявил Андрьес, словно сам никогда не выезжал из поселка и все время наблюдал, кто туда прибывает. В подобных небольших поселениях человек, который родился не здесь, может пребывать в статусе «неместного» целых пятьдесят лет или дольше. А если имел счастье появиться на свет в этих краях, его всегда считают своим, даже если он давно уехал и возвращаться не собирается. Для того, кто переехал в такое место, а не вырос здесь, легко остаться одиноким. Я думаю о тех, кто приехал издалека: из Европы или еще более дальних краев, чтобы работать на разделке рыбы. Поначалу для них настоящий шок — оказаться в краю, настолько не похожем на другие: приехать сюда — все равно что прилететь на Марс, да и язык тут тоже какой-то инопланетянский, а вдобавок еще и общество такое замкнутое и сложно устроенное, что в его сердцевину никакие пароли не откроют дверей. Для меня-то это не проблема: я тут просто гость, могу уехать, как только захочу, хоть завтра. И язык мне понятен — в той степени, в какой вообще бывает понятен язык: ведь слова — это далеко не все, важно еще и то, как говорят о важных вещах, и таким образом всех посторонних держат на почтительном расстоянии — которое может быть бесконечно далеким.

— Анна к тебе не собирается? — спрашивает меня ее дядя по телефону.

— Вряд ли ей удастся вырваться. У нее на работе завал, — отвечаю я.

— Гм… Да, не без этого, — говорит он.

Я вслушиваюсь в его голос: тон кажется мне каким-то загадочным, но я не успеваю понять, что именно придает ему такую отстраненность, если не сказать подозрительность. Потом я перестал об этом думать, и в памяти всплыла записная книжка с моими мыслями, которые теперь пропали. Ну и что, что они пропавшие или даже изначально были пропащие, — мне все равно горька ее утрата, как будто я утратил часть себя самого.