Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
…Федора, выйдя за ворота, увидела идущего по улице пьяненького Логу-конюха. Лога в любое время года ходил в старых галифе и шлеме. Он говорил, что шлем ему подарил Ворошилов. Жители деревни нарочно поддакивали ему, подзадоривали, что ободряло Логу, и он выдумывал новые истории. После работы в конюховке всегда собирался народ послушать новые Логины побасенки. Рассказывал он на разные темы. Однажды он пустил по деревне слух, что Сталин дарил ему трубку, но он не посмел ее взять, постеснялся. Потом он стал рассказывать про свои приключения на рыбалке и в ночном. Но вот теперь, когда прошло несколько лет, он опять стал утверждать, что шлем у него от Ворошилова и трубку Сталин ему все-таки предлагал.
Логе нравилось, когда ему удавалось развеселить собеседников, тогда он считал, что роль его очень нужная, первостепенной важности и уважаемее его человека в деревне нет.
И как-то выработалось, что большинство людей при встрече с ним приподнимали руку и произносили: «Логантию Перфильичу!»
У кого есть время, тот останавливался и выслушивал очередную Логину побасенку, у кого нет — шел дальше.
Вранье его почему-то всегда сопровождалось улыбками, смехом. Скажи эти же самые слова другой — пожалуй, и смеяться никто не стал бы.
Вот этого-то Логу и увидела Федора, обрадовалась: «Хоть можно будет душу отвести».
Лога тоже повеселел, узрев Федору: может, удастся стаканчик браги выманить, опохмелиться. Да Лога и знал, что если он расскажет что-нибудь доброе, угодит Федоре, то она и не откажет.
— Яй, яй, яй! Дорогая, уважаемая Федора Матвеевна, красно солнышко. Здравствуем, здравствуем!
— Логантию Перфильичу доброго здоровья, — поклонилась Федора, приготовившись слушать.
— Ты, может, и забыла уж, Дорушка, а ведь мы с твоим братцем, Иваном Матвеевичем, были закадычные друзья. Бывало, на масленку запрягу Воронка, позову брата твоего, давай, Иван Матвеевич, дадим копоти — и по деревне пошел! Вихрь сзади. А бабы жмутся к воротам, шушукаются: это Лога с Иваном. Я шлем одену…
При последних словах Федора не выдержала, тонкие губы ее растянулись в улыбке. Она знала, что никакого Воронка Лога не держал — безлошадные они были.
Лога же заметил, что угодил Федоре, и чутье ему подсказало, что она еще желала бы послушать, молвил:
— Ведь вот с хорошим человеком и поговорить-то некогда. Сказала моя скупердяйка, если не придешь к шести часам, и опохмелиться не получишь. А я на именинах у дочери был вчера, Дорушка.
Федора знает, что никаких именин не было, дочь Логи давно уже в деревне не живет и не приезжала.
— Счас я тебя опохмелю, Логантий Перфильич, для доброго человека не жалко, уж всегда словом утешишь.
Федора зашла в ограду, спустилась в погреб, налила из бутылки кружку браги, вынесла Логе.
— Помянем, Федора Матвеевна, Иван-дружка. Башковитый был. Когда приехал после учебы и стал потом начальником электростанции, меня все звал к себе монтером, подучу, говорит, тебя, Логантий Перфильич, и будешь электричество к домам проводить. Да я побоялся: убьет ишшо током-то. Побоялся, признаюсь. Но будем здоровы. — Он залпом выпил кружку, крякнул: — Бражка у тебя сама лучша в деревне, никто у нас таку не умеет делать.
При упоминании Логой Ивана тот встал перед Федорой как живой. Вот он приехал после учебы в тридцать шестом году в село. Электростанцию узловую построили. Ивана начальником поставили. К домам электричество стали подводить. По округе Иван первым человеком стал. Федору даже завидки брали. Он вот поехал учиться. А она, может, всю жизнь медсестрой в больнице проработает. Завертела головой, не хотела ране учиться. Иван в отцову породу, прав Лога, башковитый. А ей только упрямство одно от той породы досталось. Сказала, не будет дальше учиться — и не стала, сказала, с мужиком жить не будет — и ушла. Такая она своенравная. А Леонид в отцову породу.
Вишь, педагогом стал, так ее, Федору, поучать задумал, как ей с Нинкой распорядиться. «Интеллигенция чахлая! Настою на своем, и никуда не уедет. Неча мотаться… Сам мотался, мотался да девку с пути сбивает. Сказала, и по-моему будет».
Лога, видя, что Федора задумалась о чем-то своем, стал прощаться.
— Ну, ладно, Федора Матвеевна, спасибо за бражку, подлечила.
Федора опомнилась.
— Не за что.
— Племянничек приехал? — опять завел разговор Лога, вспомнив о Леониде.
— Приехал, — неохотно ответила Федора.
— Видел его на горе (в центре села), обходительный, вежливый. За ручку поздоровался. Как, говорит, здоровье, Логантий Перфильевич, по имю-отчеству величат. Да поговорить-то нам не дали, директор школы его позвал. На другой раз, говорит, потолкуем. Молодчина парень!
Федора ничего не ответила.
— Ну, до свиданья, Федора Матвеевна, идти надо. Климентий Ефремович в письмах все интересовался про здоровье. Да вот вперед меня преставился, царство ему небесное, — Лога перекрестился. — Человек был. Справедлив.
Федора давно считала Логу «умом набекрень», как она выражалась, и сейчас только поддакивала.
— Слышала, что на похороны-то председатель не отпустил. Вызов, говорят, был.
— Был, Федорушка. Да здоровье подвело. Захворал.
— Так, так, — качала головой Федора, насмехаясь в душе над Логой. Передразнить или посмеяться над кем-то в деревне лучше ее никто не умел.
— Ну, пошел я, до свиданья, — в третий раз начал прощаться Лога.
Только сейчас Федора заметила, что штаны у Логи на левой стороне. Она сначала ухмыльнулась про себя, а потом крикнула:
— Логантий, штаны-то на левую сторону ты надел! — и захохотала громко.
— Это, Федора Матвеевна, чтобы не отгорали. Штаны у меня из шибко хорошего сукна. На правой стороне я их только по праздникам ношу. До свиданьица.
«Чтоб не отгорали. Дурак, так дурак и есть», — усмехнулась Федора и пошла в ограду.
Зайдя, она долго размышляла, как ей быть. Она знала, что если совет их с племянником не возьмет, Леонид жить вместе не станет, чувствовала: такие уж они, Бандурины. Она и сама уже сейчас, пожалуй, не согласна вместе-то жить, видя, что найдет у них «коса на камень», никто не захочет уступить.
Но удержало Федору другое: прослышала она, что привезут на базу шифер и учителям по разнарядке продавать станут. Так, может, не продадут ли Леониду, денежки у него есть. Да и, говорит, сотни полторы зарабатывать станет. А если достанет шифера, так закроет крышу, да дом поднять пособит, — тогда и порознь жить можно. И поэтому она решила не спорить пока с Леонидом и о Нинке помолчать.
Разногласий больше у Бандуриных в семье не
