Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Усмехнулись в зале, мол, знаем, про что сейчас запоешь.
— Слава богу, поездила я со своим разлюбезным по белу свету. Вот жили мы в одном колхозе. Ничего не скажу: хорошо работают там люди. И живут не хуже нас. А разница все же есть между нами. Мы как: надо — все бросаешь, бежишь на работу. Дома — хоть трава не расти! Так? А в колхозе том часто такое бывало: стучит бригадир в окошко утром. Настасья, там, Дарья, в поле пора! А Настасья или Дарья ему в ответ: «Не поеду нынче! Мне-ка шерсть бить надо на пимы! Очередь моя на шерстобитку нынче!» Вона как!
Смеются в зале, смеются руководители.
— …Вот горжусь я тем, что рабочая! И куда бы он меня, мой разлюбезный, ни увез, уж такая везде и останусь. А почему? Да потому, что в совхозе нашем выросла. Вот с таких лет. — Шура повела ладонью по-над полом, — поняла: перво дело — работа на производстве. А вы, — повернулась к столу, — агитировать!
Шуру, как и предполагали женщины, сменила Лида. Вышла степенная, величаво важная.
— Эта скажет, только держись! — шептались в зале.
И Лида сказала:
— Моя сестра Шура очень хорошо про рабочую нашу гордость говорила… А только скажу я вам, Аркадий Евгеньевич да Константин Иванович, кормить коров через окна — это все равно безобразие и не государственный подход к делу!
— Ты не волнуйся, Лида, нельзя тебе, — позаботился Константин Иванович.
— Ничего! Пускай привыкает!
Всколыхнулся опять зал.
— Конечно, наши бабы вывезут! Но вот я вспоминаю то партбюро, когда мы проект этот обсуждали. Тогда все размечтались, распылались! А я, помню, ночи перед этим не спала, все книжонки и журналы перерыла и нигде такого не встретила, чтобы кормоцех прямо к коровникам прилепили. И в Подмосковье на таких фабриках и в других местах корма развозят на автокарах. Нет, нам надо по-своему! Вот и получается: резку соломенную — в охапках! А посмотрите, что с уборкой напридумывали? Траншеи к выгребной яме тянутся через весь двор! Ну, хорошо счас оттепель, а зимой? Все замерзнет, что тогда? Бери, бабы, лопат ты, выставляй окна? Так? Правильно кто-то сегодня сказал: кто рисовал этот проект, фермы в глаза не видывал…
— Истинно, истинно, — кивали головами женщины.
— А где младшая-то? — шептались. — Той не до выступлений.
— Да она у них и вообще-то смиреная…
— А между прочим, — продолжала Лида, — протокол даже можно поднять: не я одна говорила обо всем этом на том партбюро…
Нечего было возразить ни парторгу, ни директору.
— Ну, Аркадий Евгеньевич и всегда-то не очень к нашему брату прислушивается, — вылепила ему Лида. — Все больше чикает нас и брякает!
Засмеялись довольные женщины:
— Вот отбрила, так отбрила.
Неприятно директору, да деваться некуда. Склонил упрямую голову, слушает:
— Ты, Константин, верно, сидел да стишки на том бюро сочинял.
Заулыбались опять в зале, на «боевой листок», исписанный короткими строчками, заоглядывались.
— Ты не думай, Костя, я не в осуждение. Стишки твои нам по душе, хоть, правда, иногда и прочитать-то их некогда. А все же приятно: не погнушался человек, да еще парторг, «боевой листок» в стихах составлять. Вон Зинша, так та стишки твои даже в тетрадочку переписывает, назубок учит!..
Ну, Лида! Теперь Зине не будет проходу: уже хихикают, стреляют в нее глазищами.
— В общем, в принятии проекта такого важного для нас объекта мы все оказались…
Лидия Степановна вдруг охнула тихонько, виновато оглядела всех, схватилась за живот и как-то вся вмиг осела, улыбнулась по-детски жалобно.
Женщины сразу окружили ее, засуетились.
— Володя! — закричал растерянно Константин Иванович, выбегая во двор.
Появился шофер Володя.
Аркадий Евгеньевич под руки осторожно вывел Лидию.
— За Виктором бы надо! — вспомнил кто-то.
— Не надо, пускай не тревожится, Володя довезет, — слабо проговорила Лида и вспомнила: — Маша-то где же?
Шура и Антонида Степановна уже устроились рядом с сестрой, по обе стороны.
В несколько голосов закричали доярки:
— Ма-ша! Ма-а-аша!
Маша прибежала раздетая, похожая в белом халате на медсестру.
— Здравствуй, Маша, — тихонько сказал шофер Володя. Но главное сказали его глаза. В такой обстановке это было совсем некстати. Да и всегда-то он, Володя, был в ее жизни некстати. Но что он мог сделать, если не могли молчать его глаза.
Маша не услышала его, не заметила. Стояла перед открытой дверцей бледненькая, несчастная, смотрела на сестру, страдая вместе с ней.
— Машенька, — через силу улыбнулась Лида.
— Торопись, — шепнул Володе Константин Иванович.
Машина тронулась.
Женщины по двое, по трое, потянулись к ферме. Константин Иваныч, раздетый, с непокрытой головой, стоял и смотрел вслед машине. В этом обыденном житейском событии — женщина собирается рожать — видел он сейчас, конечно, нечто возвышенное. Именно эта способность, которую он сумел сохранить до седых волос, приподниматься над фактами, иногда вопреки деловым качествам поэтически воспринимать их, и позволяла ему быть душой коллектива, в котором он проработал всю свою жизнь, исключая годы учебы и войны.
— Машенька, — увидел ее Константин Иванович.
Она тоже стояла и смотрела вслед машине.
К корпусу пошли вместе.
— Машенька, вот какое дело, — Константин Иванович, боясь разбередить ее, в то же время знал, чувствовал, что должен сказать что-то такое, отчего ей стало бы легче.
— Зоотехники нам очень нужны, девочка.
— Нет, Константин Иваныч, не пойду, — резковато ответила Маша и тотчас пожалела: нельзя с ним так, добавила мягче: — Нравится мне просто дояркой. Да и перезабыла все. Да и характер не тот. Не смогу руководить… Особенно теперь… — И побежала от него, чтобы не увидел навернувшихся от его участия слез.
Теперь ей вслед смотрел Константин Иванович, думая о ее судьбе.
Сгущались за окном кабинета директора совхоза сиреневые мартовские сумерки.
Аркадий Евгеньевич и Константин Иванович, похоже, не собирались расходиться по домам. Сидели в накуренной комнате, озабоченные, утомленные нелегким днем. Говорили все о том же — о неполадках в комплексе.
— Ну, с навозоудалением проще, еще не поздно переделать. А вот что делать с кормоцехом? — спрашивал сам себя директор.
— Да, кормоцех, — эхом откликнулся Константин Иванович.
— Сколько надо, к примеру, соломенной резки, когда пустим все секции? — спрашивал директор и сам отвечал, что-то вычисляя на листке календаря, — центнеров до восьмидесяти в сутки.
— Да, около этого, — опять откликался парторг.
— А производительность одной установки, чикал я их и брякал, сорок центнеров! Кто такое придумал? Три зарода в сутки перемолоть надо! Значит, — записывал в листок календаря, — первое: нужна еще одна установка. Второе: нет дозатора. А где его взять? Ведь рацион-то нужен
