Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
— Опять хнычешь?! — кричит женщина от окна. — Замолчи, кому сказала! И в кого такой уродился?!
…Мальчишка уже настолько поверил в придуманное, что, когда потерял надежду дождаться слона-спасителя, отправился на поиски мамы один. Долго шел, замерз и уснул у чьих-то ворот. Очнулся уже дома. И очень удивился: в комнате необычно светло, над ним склонилось чье-то розовое лицо, смотрит участливо и жалостливо. Попытался приподняться, приблизить это хорошее лицо к себе, обнять его, прошептал:
— Мама, мамочка!
И тут же раздался голос:
— Мамаша, идите сюда. Он зовет вас.
Подошла мать, и от ее взгляда, от обиды, что чудо не свершилось, мальчишка заплакал и натянул на голову одеяло, чтобы не видеть ее.
Женщина — на ней были белый халат и белая шапочка — тихо сказала:
— Неужели психическое расстройство? Но отчего?
— Не волнуйтесь, доктор. Мальчик дебильный. Он родился таким, ничего, кроме плача, я от него не слышала.
Женщина участливо произнесла:
— Надо показать его специалисту.
Мать промолчала.
А на следующий день, еще не открыв глаза, он сквозь сон услышал женский голос, льстивый и какой-то ядовитый:
— Такая молодая, красавица. И надо же, не повезло как. Всю жизнь будешь маяться с ним.
Резкий голос матери отвечал:
— Стыдно признаться, но я ненавижу его. Разве со своей внешностью я, развитая, интересная женщина, не нашла бы себе пару? Но кого приведешь сюда, в эту проклятую дыру, кому покажешь сопливого урода? И главное, я сама, виновата. Когда он родился, у нас не было еще этой конуры: пришлось отдать его в дом ребенка. Потом муж наконец получил эту прогнившую комнату, но мы уже решили развестись: разные люди, разные взгляды на жизнь. Он хотел взять мальчишку с собой, но из-за глупого принципа я не позволила. Взяла к себе. Я поняла, что он дебильный, сразу, когда пришла за ним в дом ребенка. Я представляла себе пухленького, славного малыша, а увидела худого, с коростами на голове, глаза гноятся. Муж, увидя его, стал просить, чтобы я отдала сына ему. Почему не согласилась, не понимаю до сих пор! Ничего, кроме брезгливости, сын у меня не вызывал… Когда опомнилась, отец уже завербовался куда-то на Север. У него сейчас там уже двое своих детишек.
Ядовитый голос подхватил:
— Да, уж сразу надо было руки себе развязать. Алименты-то приличные с Севера приходят?
— О боже! — простонала мать. — Что алименты, когда жизни нет, когда все противно. За что я так наказана?
Время шло. Мальчишка пошел в школу. Учительница, высокая, прямая, надо лбом пышная корона кос, смотрела на него строго и осуждающе.
— Мальчик, надо иметь носовой платок. Надо расчесывать волосы и умываться. Ты этого не знаешь?
Сейчас Сергей отдает должное этой суровой немолодой женщине: она изо всех сил старалась сдерживать свою брезгливость к нему и только изредка морщилась. Иногда в глазах ее появлялось выражение недоумения и жалости. Он был действительно жалок: вечно стучал зубами, потому что даже в теплом классе никак не мог согреться, губы у него всегда дрожали, и буквы в тетради получались уродливые и кособокие.
В первом классе его оставили на второй год, и лето он пробыл в комнате, закрытый на замок. Мать возвращалась поздно, не глядя на сына, хватала книгу и валилась в постель.
Но настоящие мучения начались на следующий год. Новая учительница, беленькая, в мелких кудряшках, не захотела иметь в классе двоечника. Каждую неделю она вызывала мать в школу или звонила ей на работу. После этих звонков мать металась по комнате, швыряла на пол все, что попадало ей под руку: свои флаконы с кремами, платья, стаканы. Швыряла до тех пор, пока не раздавался звон разбитого стекла. Он, видно, действовал на нее успокаивающе. Тогда она ложилась и ненавидяще смотрела на сына. От ее взгляда он начинал плакать. Старался сдерживать слезы, и от этого что-то противно клокотало в горле, хлюпало в носу. Мать вскакивала и начинала кричать на него, потом отворачивалась к стенке и громко рыдала, проклиная свою жизнь, сына и все на свете.
В школе стало совсем плохо. Кто-то из ребятишек подслушал разговор учительницы с матерью, и его начали дразнить — «дебилом».
Учительница изводила его вопросами: «О чем ты сейчас, Сережа, думаешь?» или: «Ты хочешь стать отличником?» Он молча хлюпал носом в ответ, не в силах произнести ни слова. Когда она еще только приближалась к его парте, он уже ощущал спазмы в горле и начинал судорожно глотать слюну.
Сергей хорошо помнит день, когда его водили на врачебную комиссию. Мать завела его в узкий белый кабинет и вышла.
Мальчишка остался с черной усатой женщиной, ощупывающей его большими навыкате глазами, и пухлощеким мужчиной в очках, перебирающим какие-то бумажки на столе. Женщина, стараясь придать своему грубому мужскому голосу ласковую мягкость, вытягивала губы и задавала какие-то вопросы. А мальчишка молчал и все думал о школе «для дураков», в которой ему придется теперь учиться. Вдруг дверь приоткрылась, и кто-то позвал женщину. Она вышла, и тогда мужчина медленно снял очки, поднялся и, подойдя к мальчишке, заглянул в глаза сочувственно и дружелюбно.
— Поговорим, чтобы не скучать, пока тетя придет? А? — предложил он и, не дожидаясь ответа, начал рассказывать какую-то веселую историю. Неожиданно оборвал себя на слове и спросил: «А как ты думаешь, что дальше?» Увлеченный его рассказом и подбадриваемый лукавой смешинкой в его прищуренных глазах, мальчишка оживился, начал говорить. Потом мужчина загадывал ему смешные загадки, и в конце концов мальчишка забыл, зачем он в этом кабинете. И только когда зашла усатая женщина, у него вновь пересохло в горле. Но мужчина продолжал задавать свои веселые вопросы, словно не замечая ее прихода. И мальчишка, запинаясь и каждую минуту откашливаясь, отвечал.
Вдруг улыбка исчезла с лица мужчины, он устало провел рукой по редким волосам и тихо сказал, повернувшись к женщине:
— У вас есть, еще что-нибудь? По-моему, все ясно.
Женщина, не поднимая головы, кивнула. Мальчишку вывели в коридор, а в кабинет позвали мать. Она вышла оттуда через полчаса. Тонкие губы ее кривились. Она казалась совершенно спокойной, только ладонь ее, сжавшая ручонку сына, была влажной. По тому,
