Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
Однажды к нам Банковская пришла. Долго топталась у порога:
— Попроведовать зашла. Сейчас всем трудно, а я в столовой работаю...— и вытащила из-за пазухи целый круг орехового жмыха, на стол положила, Я, было, хотел кусок сразу отломить, но мать на меня так глянула, что я чуть не присел. Смотрю, мать ей жмых обратно подает:
— Трудно — верно, но вы ж нам ничем не обязаны.
— Ну, зачем вы так?
Потом мать вдруг посмотрела на Маркиза, заплакала:
— Нам ничего не надо, а вот невинное животное страдает...
Банковская тоже заплакала и мать обняла. Они поплакали и решили, что Банковская Маркиза отведет в столовую. Будет Маркиз столовую охранять, а ему за это будут давать жирные помои. После этого Банковская опять жмых на стол. положила, и они про него вроде забыли, я к нему подкрался и стал понемножку откусывать. И он был лучше всяких пирожных и шоколада, лучше всего, что когда-либо приходилось мне в жизни есть.
А они, слышу, на другое разговор перевели. Сначала Банковская спрашивала, где наш отец, что пишет, потом про Софрона, тетю Шуру, а потом, вроде невзначай, и до дяди Пети дошла. Мать ей все рассказала. Про отца много рассказывать нечего, из Новосибирска он писал в день по два письма, так длилось почти два месяца, а потом. вдруг пришло письмо с дороги. Было ясно, что едут на фронт, а куда именно — про это писать было нельзя: С тех пор уже почти полгода отец не пишет. Мать посылала запросы, но оказалось, что его часть расформировали, где теперь отец — неизвестно.
Банковская, будто невзначай, спросила:
— А, скажите, Мария, это правда, что тут одна молодая девушка из вашего дома, соседка ваша, просилась на фронт и хотела с Петром в одну часть попасть?
Мать немного смутилась:
— Было. Но, по-моему, он на нее никогда особенного внимания не обращал. Она же еще ребенок...
— А-а! — протянула Банковская и вроде успокоилась.
Она тогда и увела с собой Маркиза. Увести его ничего не стоило, потому что сил у него уже не было. Правда, у порога он попробовал лапами упереться, да и на улице все на наш дом оглядывался, скулил, а Банковская тащила его за поводок.
Это в начале осени было, а зимой раз пришли мы домой, смотрим — Маркиз наш у дверей сидит, поправился, ребер уже не видно, а на шее обрывок веревки болтается. Побыл он у нас ночь, наутро за ним из столовой пришли и хорошо сделали, потому что он уже проголодался, а нам его накормить нечем.
Столовский дядька сказал, что теперь нашу собаку на цепь посадят, чтобы больше не отрывалась. Потом Маркиза долго не было, а несколько дней назад он опять объявился, уже без веревочного обрывка. Выяснилось, что он цепь порвать не мог и потому умудрился выскользнуть из ошейника. Столовский служащий снова пришел и сказал, что если Маркиз еще раз убежит, то за ним больше не пойдет, раз эта собака такая неблагодарная. Тут мать стала топать на Маркиза ногами, кричать. Он только обрубком хвоста вилял. И опять увели его. Теперь уж наверное не придет.
Я встаю с плиты и шагаю в школу. Под мышкой у меня четыре лыжные палки с кольцами. Я их сам сделал, гладко-гладко отшлифовал осколком стекла, чтобы нигде — ни сучка, ни задоринки. Военрук сказал, что каждый ученик должен к сегодняшнему дню сделать по две пары таких палок, их отправят на фронт. Я старался, чтобы палки получились легкими, прочными, удобными. Может, они там на фронте нашему отцу попадутся или дяде Пете. Ну, а если незнакомому бойцу — тоже хорошо. Пусть немного, самую капельку, но помогут эти палки нашей армии воевать с фашистами.
9. ВЕРЕВОЧКА, ВЕРЕВОЧКА...
Каждый день к нам в город прибывают эшелоны, то с ранеными, то с рабочими и оборудованием эвакуированных заводов.
Худые, обросшие щетиной рабочие на больших санях, вручную, волокут станки к зданию школы или института, и вот здесь уже не школа и не институт, а завод. Станки только установлены, а в окна видно, что над ними уже склонились токари, из-под резца спиралью ползет сизая стружка. Новым заводам не хватает топлива, электричества. Во всех жилых домах отключен свет. Работают люди днем и ночью.
Мать тоже устроилась на работу в бывший «Испр». Теперь это учреждение стало детдомом, в котором живут дети, потерявшие родителей во время эвакуации. Мать устроилась туда машинисткой. Но детдом неожиданно перевели за Томь в Татарский городок. К тому же всех мужчин-воспитателей вскоре отправили на фронт, и матери пришлось не только на машинке печатать, но и работать воспитательницей. Она стала приходить домой очень поздно, а в сильные морозы оставалась ночевать в детдоме, потому что путь через реку дальний и опасный.
Кроме хлеба, который я получаю по карточкам, у нас в доме почти ничего съестного нет, а вещи продавать или менять на продукты мать не хочет, Надо ей все сохранить до возвращения отца.
Я все думаю: как бы помочь ей хоть чем-нибудь? Вот почему я согласился пойти с Юркой Садысом продавать кисель, который его мать делает из овсяной лузги. Юрка обещал со мной расплатиться, если я ему помогу.
Внизу в дверь стучат. Наверняка это Юрка пришел. Я все же на всякий случай
