Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
Особенно людно было в магазине в выходные дни. Торговля шла бойко, и Ларисины поклонники смиренно выжидали в стороне, иногда коротко переговариваясь. Андрей и Жора близко знакомы не были, они встречались на нарядах, во Дворце, в столовой, здоровались и расходились.
Приехал Жора на «Капитальную» уже больше года тому назад, но никто ничего толком о нем не знал. Говорили, вроде бы сидел за кражу, однако этому никто особенно не верил — не похоже было. Шла молва еще и о том, будто бы Жора любит кутнуть, но и этому не придавали значения: парень холостой, при деньгах, может и погулять, тем более никто его пьяным не видел.
Как-то Чмокин просил Андрея взять его в свою бригаду, он даже обещал подать заявление, но время шло, и все оставалось по-прежнему. Андрей решил поговорить с ним. Чмокин внимательно выслушал Андрея и спокойно спросил:
— Значит, в третью лаву являться?
— Нет, мы взялись вскрыть маломощный «Анатольевский» пласт…
— Спасибо, Андрей, но, видно, не приду…
— То просился, а то не придешь?
— Просился на будущее, пока мне рановато в коммунистическую бригаду, нужно еще заслужить эту честь. Спасибо, Андрей, что не оттолкнул меня, — и Чмокин, схватив руку бригадира, крепко ее пожал.
Андрей выдернул руку из чмокинских влажных пальцев и быстро пошел прочь.
* * *
Андрей пришел ко мне. После дела Рыбина мы подружились. Мне нравился этот круглолицый, черноголовый парень. Он уселся около стола, заваленного книгами и газетами, и, думая о чем-то своем, посматривал на меня, а я, склонившись над тетрадью, переписывал с черновика контрольную работу по гражданскому процессу.
Я внимательно посмотрел на бригадира, мне не понравилось хмурое выражение его лица.
Неужели вышла размолвка с Ларисой? Но Андрей ответил, что не видел ее сегодня.
— Поэтому ты и хмуришься?
— Нет. Мы беседовали с Жорой Чмокиным.
— О чем же?
Андрей подробно рассказал о своем разговоре.
— И что меня больше всего удивило, — говорил Андрей, заканчивая свой рассказ, — что Чмокин, получив мое согласие, вдруг отказался перейти в нашу бригаду. Может быть, его испугал «Анатольевский» пласт? Ведь не секрет, что заработки на первых порах там снизятся.
— Кто его знает, какие мысли у Чмокина, — развел я руками. — Возможно, он был искренним?
— Значит, и любовь к Ларисе у него — искренняя?
— А ты как думаешь, Андрей?
— Я не знаю, какая любовь у Чмокина, а у меня настоящая…
— А мы сейчас это узнаем.
— Каким образом?
— Пойду и позвоню по телефону, — сказал я и встал со стула.
— Чмокину? — недоверчиво спросил Андрей, продолжая сидеть.
— Нет, Ларисе.
— Зачем? — горячо возразил Андрей, вскакивая с места и подходя ко мне. — Тут нельзя вмешиваться!
— Разве нельзя спросить у девушки, почему она не любит парня, разобраться, а потом помочь и девушке и парню.
Андрей пытался что-то возразить, но я уже вышел из комнаты.
В коридоре у выхода на тумбочке стоял телефон. Я снял трубку и позвонил в магазин. Лариса была еще там.
— Я хотел бы поговорить с вами, Лариса.
— Слушаю.
Тут следовало подойти к сути, к главному и, наверное, не по телефону, но что поделаешь, если срочно нужно…
— Вам никто не мешает? — спросил я первое, что пришло на ум.
В трубке потрескивало, гудело, и плохо было слышно.
— Здесь был Жора Чмокин, но он только что ушел.
— Вот как! Жора! — воскликнул я, чувствуя неприязнь к ней. — Покупатели обычно дальше прилавка не допускаются.
— То было, Михаил Тарасович. Теперь у нас свободный доступ к товарам.
— Но в подсобке, по-моему, нет товаров?
— Зато есть их образцы… О чем же вы хотели поговорить со мной, Михаил Тарасович?
— Не обижайте моего друга Андрея.
— Разве есть такой человек, который его может обидеть?
— Есть.
— Интересно, кто это такой?
— Вы.
Она немного помолчала, словно пережидала, когда же наконец прекратится треск в трубке, затем серьезно сказала:
— Вашего друга, Михаил Тарасович, мне меньше всего хочется обидеть…
Я мягко положил трубку на рычаг и не успел повернуться назад, как на мое плечо опустилась тяжелая ладонь Андрея.
— Я пойду, — тихо улыбнулся он.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Прием в суде — с девяти до одиннадцати часов ежедневно. Это самое подходящее время. Люди обычно приходят с утра, чтобы застать судью. Судебные заседания начинались в одиннадцать.
Так проходили день за днем: сначала посетители, а потом — дела. И в этот день не предвиделось никаких отступлений. Первым в кабинет вошел мужчина в плаще, держа в руке черную шляпу. Осторожно ступая, он приблизился к столу и молча уставился на меня. Я пригласил его сесть. Но посетитель продолжал стоять, морща бледный лоб и чуть шевеля оттопыренными красноватыми ушами. Лицо у него было правильное, но измятое, словно он провел не одну бессонную ночь. Однако он не производил впечатления слабого человека, наверное, благодаря своим светлым вьющимся волосам и высокому росту.
— Я Лозун, — наконец представился он, но, увидев, что эта фамилия ничего мне не говорит, дрожащим голосом добавил: — Я сын трагически погибших матери и отчима. Помните, двойное убийство? В хуторе Соленом?
— Помню, — ответил я.
— Убийцы моей матери до сих пор не обнаружены, — он шмыгнул носом, поднес к глазам платок. — Понимаете, не найдены!.. И я требую!.. — Он стукнул кулаком по столу.
— Насколько мне известно, — стараясь казаться спокойным, сказал я, — следственные органы ищут преступника.
— Ищут, — Лозун презрительно поднял верхнюю губу, обнажая золотой зуб. — К черту такие поиски! Два месяца, и никаких следов. — Он вскочил и, сотрясаясь всем телом от рыданий, начал причитать: — Моя мама! Моя мама… мамочка!..
Я взял его за плечи, усадил на стул. Он сел, громко сморкаясь и вздыхая. Глаза его сделались красными, как и уши. У человека большое горе. Но я не испытывал к нему жалости: что-то мешало понять его горе. Наконец Лозун пришел в себя и изложил свое дело. После матери и отчима в хуторе Соленом остались дом, корова, два кабана и другое имущество. Все это должен был унаследовать он как сын. Но нотариус не оформлял на него наследство. У отчима был брат, который требовал свою долю. Поскольку налицо был спор о наследстве, я предложил посетителю подать заявление в народный суд.
— Никаких судов! — вскричал Лозун. — Все должно перейти ко мне! Я единственный наследник и добьюсь своего признания.
Он готов был снова разрыдаться. Но я успокоил его, заверив, что сам все выясню у нотариуса.
Лозун обещал прийти ко мне на днях и удалился из кабинета расслабленной, усталой походкой. Сразу же после заседания
