Том 4. Счастливая Москва - Андрей Платонович Платонов
– Моя скрипка, гражданин… Должно быть, теперь спасибо говорите, а сказать некому.
Сарториус увидел того самого человека, который торговал рыболовными червями на Крестовском рынке и по случаю продал ему скрипку. Он был в летах и служил, оказывается, наружным сторожем на этом заводе, а раньше работал по деревообделочному делу и занимался, ради любви к природе, рыбной ловлей.
– Что это такое у вас происходит? – спросил у него Сарториус.
– Пройдет… Владимир Иванович засел в лаборатории.
– А кто он?
– Кто-кто? Ты читай вывеску – вот он кто. Очнется.
– От чего очнется?
– Опять ему-от чего? – недовольно говорил сторож. – От дела своего… Гляди теперь, и женщина замлеет там с ним.
– Какая женщина?
– Вот тебе – какая! А с тобой-то стояла, кто? Баба Владимира Ивановича, невеста его.
Странный, глубокий звук прекратился, волшебный свет в окне лаборатории погас. В двери проходной конторы завода показалась Лида Осипова и сказала пожарным:
– Ну идите же сюда, скорее, перестаньте портить здание. Теперь здесь не опасно, ток не бьет.
Пожарные вошли внутрь здания и вынесли оттуда молчащего человека, одетого в клочья своей бывшей одежды. Его поднесли к машине скорой помощи.
– Нет, я хочу домой, – сказал инженер Грубов. – Где Лида?
– Несите его сюда. – Самбикин отворил дверь своего автомобиля. – Мы поедем в Институт, – сказал он шоферу.
К автомобилю поднесли утомленного человека; его тело местами было видно, и оно покрылось густой влагой пота, точно он дрался сверх сил, но лицо его было здоровое и глаза закатывались в сон.
– Здравствуйте, – сказал Самбикин Грубову.
– Здравствуйте, – ответил больной инженер.
– Мы поедем к нам в Институт, я вам помогу, – говорил Самбикин, когда Грубова усаживали в машину.
– Не хочу, – отказался Грубов.
– Но это очень интересно: я вам волью одну штуку, какую я добыл. Очень любопытный эксперимент – советую пережить.
– Тогда поедемте, – сразу согласился Грубов.
– Обожди. – В машину всунулся ночной сторож, автор скрипки Сарториуса. – Владимир Иванович, ты что там – замлел?
– Замлел, Сидор Петрович…
– Я, знаешь, хотел к тебе войти – шибает что-то и шибает назад.
– Нельзя, Сидор Петрович, ты умрешь.
– Нельзя – не надо… Можно я отходы возьму – хочу еще скрипки две сделать, последние уж.
– Возьми, Сидор Петрович… Ступай спи, я тоже уморился…
Они уехали. Переулок опустел. Остались только Сидор Петрович и Сарториус.
7
По своей привычке жить где попало и даже чужой жизнью Сарториус остался на гирьевом заводе. Его назначили чернорабочим, и он поселился в комнате у Сидора Петровича на заводском дворе. Сторож вскоре научил Сарториуса делать скрипки, он их делал обыкновенно и не знал никакого старинного искусства, но только темный, блестящий матерьял для работы он брал в лаборатории Грубова; этот матерьял был уже негодным и неточным для инженера, его бросали прочь. Сарториус не мог все же понять, почему природное вещество играет внутри почти само по себе и умнее искусства скрипача. Сидор Петрович тоже этого не знал, и даже не интересовался.
Целых два месяца томился Сарториус, ничего не узнавая, пока завод не перешел на производство новых гирь. Их не хватало в колхозах; хлеб и трудодни колхозника, сбережение урожая – наиболее драгоценного общего добра – зависело от наличия точных гирь. С их производством поэтому спешили и многим рабочим повышали квалификацию через краткие курсы. Сарториуса тоже послали учиться работать на новом деле. В заводе тогда появились небольшие электрические машины, похожие на радиоприемники. Эти машины излучали резкую, дробящую, невидимую силу, от которой обрабатываемый материал сначала грустно пел, а потом умолкал и был готов к изделию. Материалом для гирь служила глина, прессованные древесные стружки, даже простая земля и все, что дешево и почти негодно. После обработки электричеством это вещество делалось твердым, тяжелым и прочным, как сталь и свинец.
Инженер Грубов объяснил рабочим, что мир, особенно же те его места, которые обработаны человеком, построен из больного матерьяла, так как все его мелкие молекулярные части выбиты огнем, трудом, машинами и другими событиями из своих родных, лучших мест и бродят теперь в тоске внутри вещества. Электрический ток высокой частоты и ультразвуковое колебание быстро возвращают молекулы в их древние места – природа делается здоровой и прочной, молекулы оживают, они начинают давать гармонический резонанс, то есть отвечают звуком, теплотою, электричеством на всякое их раздражение, и даже поют сами по себе, когда раздражение уже прекратилось, давая знать своим далеким голосом, что они страдают и сопротивляются. И этот звук оказался понятным для человека, его сердце, когда оно несет напряжение искусства, поет почти так же, только менее точно и более неясно.
– Это оправдалось на скрипках, сделанных Сидором Петровичем, – сказал однажды Грубов на производственном совещании. – Скрипки сделаны из матерьяла, не годного по своим качествам для весовых гирь, музыку он получил из нашего брака… Но я думаю – нам придется теперь сделать несколько скрипок из настоящего матерьяла…
Грубов улыбнулся, и лицо его, омраченное долгим трудом, сделалось кротким и молодым. Этот человек много раз переживал смертельные страдания от действия жестких, диких сил электричества, и лишь будучи на краю своей могилы узнал судьбу мертвого вещества и изменил его, насколько мог.
Сарториус проработал на гирьевом заводе до сентября месяца, но потом исчез неизвестно куда. Его влекла большая Москва, на него действовало многолюдство, как воодушевление, и чужое сердце интересней своего, – он хотел испытать свою душу во всей многообразной судьбе нового мира, а не только в качестве скрипача, не в одних узких пределах своего таланта.
Земляки из его колхоза искали его по осени по всей Москве, но нашли одни слабые признаки Сарториуса в виде справок о его проживании, а живым его нигде не оказалось: он заблудился между людей. Страна его велика и добра.
Глиняный дом в уездном саду*
В уездном саду была деревянная кузница. Вокруг нее росли лопухи и крапива, далее стояли яблоневые и вишневые деревья, а между ними произрастали кусты крыжовника и черной смородины, и выше всех был клен, большое и грустное дерево, давно живущее над местным бурьяном и всеми растениями окрестных дворов и садов. Сад был огорожен плетнем со всех
