Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука
Лилиана лежала с закрытыми глазами, и перед ней простиралась сожженная, безжизненная пустыня. Ей представлялось, что она идет и идет по этому полю, у нее уже подкашиваются ноги, она не в силах дальше идти, но должна, обязана шагать и шагать. Это не было сном и не было явью. Какая-то голова с темными, струящимися волосами наклоняется к ней. Этот образ на миг прерывает видение пустыни, но она не может его задержать, удержать на месте. Этот образ, как чудесный бальзам, утоляет боль ее глаз, но быстро исчезает, и снова перед ней простирается равнина, и нужно снова шагать по ней и шагать.
Громкие рыдания разбудили ее. Это не было явью, это был сон. Маричика плакала, уткнувшись в подушку. Лилиана приподнялась. Нет, ей не померещилось, Маричика плачет. Она видела, как содрогается ее упругое длинное тело, сжимаясь и вытягиваясь под одеялом. Сердце у Лилианы остановилось на мгновение и снова гулко застучало. Страх и жалость охватили ее. Сделать вид, что она не слышит, или подойти? Чем она может помочь сейчас Маричике, не оттолкнет ли та ее? Тихим, робким голосом Лилиана окликает ее:
— Маричика, Маричика…
Рыдания стали громче.
— Что с тобой, девочка? Что с тобой?
Нет, я не решаюсь подойти к ней, не решаюсь.
— Маричика!
Маричика вдруг коротко вскрикивает, садится на край кровати и давно знакомым детским движением подносит два кулачка к глазам, потом, всхлипнув, бежит к Лилиане, ложится и прижимается к ней.
— Девочка моя! Девочка моя! Что с тобой?
— Ничего, ничего, — шепчет Маричика. — Это пройдет. Приснилось…
Бедный ребенок, бедный ребенок, который еще боится снов. Лилиана обняла ее за плечи, чувствуя, как она дрожит, и гладила ее грязные разбросанные волосы, ее чистое и мокрое от слез лицо, и вместе с бесконечной жалостью к этому горю, в котором она еще не разобралась, но уже предчувствовала, она ощутила, как великий покой, великая радость возвращаются к ней. Она обнимала Маричику, как много лет назад, а Маричика все крепче прижималась к ней, всем своим телом прося у нее помощи и состраданья.
1970
Паул Джорджеску
ПЕРЕД МОЛЧАНИЕМ
Моим друзьям Корнелу и Юстину
Перевод И. Огородниковой.
Усну, завалит снегом.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я не согну колени, моля о снисхожденье,
Хочу, чтоб ты исторгла проклятье и презренье.
М. Эминеску
Ясно, сегодня наступил иной, высший этап моего существования — все признаки налицо. Не в первый раз меня швыряет на новый рубеж; постоянная смена этапов — из этого, в конечном счете, и состоит жизнь. Только раньше это случалось при других обстоятельствах, скачок ощущался менее отчетливо, переход совершался медленно, незаметно, на ощупь, теперь же вдруг, за один день и ночь решительно все изменилось. Во-первых, я получил квартиру — точнее сказать, просто комнату, — но если сравнить с тем, в каких условиях я находился совсем недавно (темный, сырой полуподвал), то и это очень много, тем более мы там были в тесноте, и мне никогда не удавалось остаться наедине с самим собой, что, сколь бы ни были дороги те, кто тебя окружает, подчас обременительно. Здесь же я совершенно один. Комната, правда, не очень просторная и светлая, не совсем в центре, и все-таки, если учесть, что я живу впервые один, немалое значение приобретает то, что она тихая и чистая, что мне никто не мешает, а это весьма важно: жизнь, которую я вел в последнее время — исключительно нервная, — несколько утомила меня, я выдохся и нуждаюсь в покое, в медитации и — честно говоря — хотя бы в минимуме комфорта.
Как славно иметь собственную комнату, где можно расслабиться, где ты ничем не занят и все свое время можешь истратить на то, чтобы помечтать, привести мысли в порядок, вспомнить о других, о тех, кто формировал твою личность, о тех, кого ты видел вблизи, но кто исчез из твоей жизни, о тех немногих, кто остался, о тех, с кем ты познакомился недавно, и о стольких других. Правда, мы никогда не бываем одни, даже если какое-то время живем уединенно; и в этом случае наше так называемое одиночество населено лицами, улыбками, голосами, взглядами, чувствами, событиями и происшествиями; мое нынешнее одиночество столь богато, что я даже не знаю, с чего начать свои воспоминанья и раздумья, испытываю странное чувство, будто голодный человек, попавший за слишком роскошный стол, где его ошеломляет разнообразие яств, нет сил от чего-то отказаться, но и невозможно насладиться всем сразу. Среди этого комфорта, этого изобилия лишь одно огорчает меня — необходимость выбрать и тем самым от чего-то отказаться, а это особенно трудно, когда не знаешь, с чего начать. Когда нет времени для всего, для всех. У меня нет времени. Одиноким я себя не чувствую, нисколько, хотя на свете есть и люди действительно одинокие, замурованные в себе, индивидуумы, неспособные в шумном житейском хороводе с кем-то сблизиться, кого-то понять, жалкие в своем бессилии, раздражении или упорном отрицании, не знаю уж в чем там именно, но существа ущербные, нищие духом, и каким бы богатством или властью ни наделила их судьба, каким бы положением или связями они ни обладали, каждый замурован в каменном мешке, из которого никто и ничто их не спасет вовек.
А я свободен, опьянен свободой, которой никто и никогда не сможет меня лишить. Рядом лежит объемистая, еще не начатая тетрадь, она манит, волнует, лицемерно-простодушно предлагает себя, сулит всяческие похождения, но и таит ловушки, грозящие позором бессилия, даже бесчестия, внезапным жестоким поражением. Но пока она нетронута, пока я — в начале всех начал, она видится мне как совокупность возможностей, открывает путь сладостным и мучительным поискам в надежде обрести высшее избавление. Да и невозможно было бы начать новую жизнь, не имея
