Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Ну и ну, Шагиев. Уж сознайся, что немного загнул, – возразила Ляля. – Как это можно женить человека, если он сам не захочет?
Шагиев поднялся, сел по-татарски, подогнув под себя ноги.
– Солнцем, хлебом клянусь, Ляля, не вру, – заверил он.
Коптилка тем временем погасла, кое-кто уже спал, остальные слушали рассказ Шагиева.
– Ну допустим, что не врёшь, – согласилась милостиво Ляля. – А как же всё это произошло?
– Вот слушайте. Сижу это я однажды летом всё на том же берегу со своей гармошкой, и вдруг, откуда ни возьмись появляется мой дядя Огонь Мустай. И хотя я сразу почуял, что тут что-то неладно, но что к чему – мне ещё было невдомёк. На всякий случай не выпускаю Мустая из виду. Дивлюсь, с чего это глаза у него блестят, будто у кошки, объевшейся маслом. Усы дыбом стоят – что беличий хвост. Круглую татарскую шапку надел набекрень – точь-в-точь как дружок жениха… И так и дале.
Всё идёт пока своим чередом: я тяну свою гармонь, девушки и парни поют: «Кюбалягем, тюгарягем»[23] и так и дале. Только стихла песня, Огонь Мустай вышел на середину и поднял руку.
«Внимание, девушки! – говорит. – Смотрю я на вас, здорово вы поёте, здорово пляшете. А знаете, чего хочется девушке, которая много поёт и много пляшет?»
Девушки, понятно, отвечают: «Нет, не знаем!»
«Не знаете? Не знаете?.. Замуж хочется. Вот чего!»
Девушки, вот как наша Ляля, прыснули со смеху. «Ах ты, негодный Огонь, баламут! Только это ты и знаешь!»
А Мустай-ага выпятил грудь, совсем как гусак, и тоже хохочет.
«Верно, верно говорю вам, мои цыплятки, – отвечает. – Сама тётя Магисарвар сказывала мне об этом. Да вот и ваши глаза заблестели, как брильянты, – значит, правду говорю… Ладно… Короче говоря, есть у меня замечательный парень. Единственный на весь Искиль-колхоз».
«Кто ж это, кто?» – стали спрашивать девушки.
Тут-то я понял, куда клонит хитрый старик. Хотел незаметно смыться, да не успел.
«Народ мы не скрытный, секретов не любим, – отвечает тогда Мустай-ага. – Товар налицо. Вот он!» – и показал на меня.
Девушки пялят на меня глаза, каждая будто четырьмя буравит вместо двух, а мне впору хоть сквозь землю провалиться. В другом в чём я на язык был острый, за словом к соседям никогда не ходил. Ну а по случаю такого дела все слова растерял, не могу найтись. А Мустай-ага тем временем переходит в наступление по всему фронту: «Вы не смотрите, что он тихий. Он очень смелый джигит! – И так и дале. Нахваливает меня и наконец ставит на этом заседании вопрос ребром: – Ну, кто из вас пойдёт за него?»
Тут одна самая черноглазая и самая смелая девушка, вроде нашей Ляли, и спрашивает:
«А кого он сам возьмёт?»
И вот – недаром говорится: куй железо, пока горячо, – Мустай-ага атакует прямо эту черноглазую:
«Он-то? Да он хочет взять именно тебя!»
Девушка краснеет как кумач.
«Уйди, противный!» – кричит она и сама вроде смущается, но не уходит.
Тогда Мустай-ага подходит к ней вплотную и штурмует. «Выходи, говорит. Выйдешь – не пожалеешь…» Ну, и так и дале.
А девушка тоже не лыком шита – самый лучший бригадир в колхозе.
«А почему он сам молчит? С девушками нельзя, говорит, разговаривать через толмача».
Огонь Мустай делает хитрый манёвр:
«Господь бог не всем дал такую смелость, какой наградил тебя! – И скорей переводит разговор на другое: дескать, Огонь Мустай не любит попусту много разговаривать. – Готовься, девушка, – предупреждает, – свадьбу справим ещё до жатвы. А я иду сейчас прямо к Рахматулле-кордаш[24], – это к её отцу. – Нужно это дело как полагается оформить…» И так и дале.
Я всё же сомневаюсь, не шутит ли он. Смотрю, куда он повернёт – к своему дому или к Рахматулле-ага? Рахматулла-ага живёт направо, как только перейдёшь мостик, на холмике. А Мустай-ага налево, в нижнем конце деревни. И что ж вы думаете? Жмёт прямо к Рахматулле-ага, то есть направо. Девушка вся переменилась в лице. Глядит на меня так странно, вроде зло. Ой, думаю, сейчас разорвёт меня. А тут девушки и ребята окружили нас и запели:
Эх, вы оба, вы оба,
Вы оба – равные…
Шагиев помолчал немного, потом склонился к слушателям и произнёс заговорщицким шёпотом:
– С берега, друзья мои, в тот день возвращался я в обнимку с этой черноглазой… А теперь спать! Может, ночью дадут тревогу, надо отдохнуть. Иди и ты, Ляля.
– Доканчивай уж, Шагиев. Что же дальше-то было? Поженились?
– Поженились. Жена мне попалась очень хорошая. Я Мустая-ага до сих пор благодарю. Кончится война, не пожалею, одну свою медаль подарю ему, – проговорил Шагиев и, повернувшись к стене, накрылся с головой полушубком.
Остальные тоже стали укладываться. Ляля пошла к себе.
Трудно сказать, насколько соответствовал правде рассказ весёлого ефрейтора. Возможно, это была сплошная выдумка, а возможно, была здесь доля правды. Но как бы то ни было, в бесхитростной истории этой сказалась тоска солдата по родным местам.
И вот все эти мирные люди – рабочие и колхозники, а теперь солдаты родины – уже спят, накрывшись дублёными полушубками. Опоясаны они патронташами, под головой у них вместо подушек гранаты. Кто знает, может быть, через час, через два дежурный откроет дверь и крикнет: «Боевая тревога!»
И пойдут они в огонь – за Ленинград, за родину, за прежнюю мирную жизнь, за светлое будущее.
В печке дотлевали последние угли. Около землянок, в снежном буране, печатали шаг часовые…
9
Короток, очень короток солдатский сон. Казалось, не успели они сомкнуть веки, зазвучали голоса дежурных и командиров взводов:
– Боевая тревога!!
– Боевая тревога!!
– Боевая тревога!!
Как бы крепко ни спал солдат, стоит ему услышать эти два слова, он мгновенно вскакивает, сон отлетает прочь, и солдат готов идти куда угодно.
Через пять минут Ляля стояла в строю первой роты. Была она в белом маскировочном халате и белой каске, с гранатами за поясом, со снайперской винтовкой в руке.
Раздалась команда «смирно», и командир роты произнёс первые слова приказа Военного совета фронта.
Наконец-то! Вот он – долгожданный приказ о прорыве блокады! Им доверяется дело освобождения великого города Ленина, дело спасения ленинградцев,
