Человек, который любил детей - Кристина Стед

А для того, чтобы вечно осталась любовь между нами[96],

– продекламировала Луи.

– У-у? Что это?

– Ода Конфуция!

Сэм постарался не выказать удивления.

– Я рад, что ты добралась до Конфуция и не боишься оконфузиться. У Абдула есть сынишка, Махмуд, – продолжал Сэм, обращаясь к отцу. – Я встречал его каждый день, когда он шел в школу. Умный смышленый мальчик, хорошо говорит по-английски, всем улыбается.

Во всех комнатах слышался приглушенный гомон: Поллиты с восхищением обсуждали любопытные безделушки и редкости, привезенные из Малайи. Луи стояла с отрешенным видом перед подарком для Лесли – отрезом персикового шелка, лежавшим у ее ног. Неожиданно она шагнула вперед, переступив через ткань, и снова продекламировала:

Мне ты в подарок принес этот персик, мой милый!

Я же прекрасным нефритом тебя одарила.

Не для того я дарила, чтоб нам обменяться дарами,

А для того, чтобы вечно осталась любовь между нами[97].

Ее кузина Эсси, игравшая с маленькими деревянными игрушками – корабликами, повозками, запряженными буйволами, и распиленными бревнами, – искоса глянула на Луи и продолжила играть. Больше никто не обратил на нее внимания, кроме Малыша Сэма. Тот таращился на старшую сестру с вопросительным выражением на лице. Большой Сэм тоже проигнорировал старшую дочь, и Луи, приободрившись, прочитала еще одно четверостишье:

Мне ты в подарок принес плод айвы ароматной,

Яшмой прекрасной был мой подарок обратный.

Не для того я дарила, чтоб нам обменяться дарами,

А для того, чтобы вечно осталась любовь между нами[98].

Едва Луи начала декламировать, Сэм отвлекся от своего занятия, покачнулся на пятках, внимательно глядя на дочь. Казалось, что за восемь месяцев его отсутствия она повзрослела до неузнаваемости, либо же у него разыгралось воображение или в том жарком климате память о ней трансформировалась в его сознании. Неужели эта рослая крепкая девочка с виноватым, но серьезным выражением на лице и впрямь Луи, дитя любви? В ее лице сейчас отражалось шутовское удовольствие и вселенская важность, и, глядя на него, хотелось одновременно плакать и смеяться. Сэма так и подмывало отвесить ей пощечину, чтобы стереть с ее лица эту отвратительную причудливую трагикомическую маску – позор на его голову. Он буравил дочь немигающим взглядом, пока та не умолкла, и ее лицо в обрамлении каскада длинных прядей вновь не приняло не по годам взрослое печальное выражение. А он вдруг зашелся громким хохотом:

– Ха-ха-ха-ха-ха, хе-хе-хе! Ха-ха! Мне ты в подарок дала помидор, а я отблагодарил тебя рыбьим хвостом. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами.

Поллиты вновь сбивались в кучу. У всех были рты до ушей. Они не знали, в чем заключалась шутка, но были рады, что у Сэма наконец-то поднялось настроение. Смотрели на Луи, Малыша Сэма, Эсси, друг на друга, не понимая, что спровоцировало столь бурное веселье.

– Ха-ха-ха, – гоготал Сэм, раскачиваясь на пятках и тыча пальцем в Луи (на которую все остальные таращились в удивлении). – Старый черный башмак подарила ты мне, а я рыбью башку дал в ответ тебе. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами! Ночной горшок подарила ты мне, а я дал целый унитаз тебе. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами!

Ошеломленные Поллиты, столпившись в комнате, глупо улыбались и недоуменно переглядывались.

– Ты подарил мне свадебный торт, а я тебе – пулемет. Не для того я дарила, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами! – по неведению подхватила тетя Джо.

Эрни, прекрасно понимавший, в чем дело, хитро сощурился, запрыгал, заскакал, сочиняя на ходу:

– Пыльного щенка подарила ты мне, консервная банка – мой ответ тебе. Не в благодарность за пыльного щенка, а чтоб наша любовь вечно жила!

– Это Луи, – заявила всем Эсси. – Это она прочитала!

– Если это Конфуций, мне остается только съесть шляпу, – сердито бросил Сэм, вновь привлекая к себе всеобщее внимание.

– Это Конфуций, – настаивала Луи, – Конфуций. Ты не знаешь. Вот послушай:

Благоговеем, почитаем – то нетленно!

Нам Небо верно смыслы жизни проявляет.

Судьба, ниспосланная свыше, неизменна,

В нас человеческой природой оживает[99].

– Так, пока мы все вместе, давайте немного попоем, – предложила Бонни, игнорируя упражнения в рифмоплетстве и назревающий скандал. – Не очень громко, но и не тихо.

– Да, давайте, – поддержал ее отец. Из вязаного жилета на пуговицах «кошачий глаз» он достал табакерку, которую приобрел в Новой Зеландии в ту пору, когда плавал по морям, и протянул ее старшему сыну, Эбби, ибо он один во всем семействе Поллитов перенял у отца «дурную привычку», как выражались дочери. – Да, давайте, – повторил он, – ведь он чертовски славный парень, и мы все того же мнения. Так что ж такое с нашим Сэмми? Да у него все отлично!

– Он – глыба. Весь в отца, – расплылась в улыбке Бонни, и старик Чарльз издал самодовольный смешок из-под пожелтевших усов.

– Сэмюэль – молодец, – согласился он. Подняв до уровня глаз свою табакерку, старик стал рассматривать украшавшее ее (полуприличное) изображение двух русалок, сидящих на берегу. Потом еще выше поднял руку с табакеркой, широким жестом обвел всех, кто был в комнате, и рассмеялся. – Сэмюэль очень радует своего эксцентричного старикашку, хоть в штаны писай.

– Папа! – негодующе вскричала Джо.

– Писай, писай, пи-пи-пи, – весело завизжали дети, прыснув со смеху.

– Ну что, изобразить вам что-нибудь из «Оливера Твиста»? – спросил старик, убирая в карман табакерку.

– Ой, нет, папа, не сейчас, – осадила его Джо.

Старик Чарльз обратил вопрошающий взгляд на детей, рассеянно похлопывая себя по карману, в котором лежал цветной носовой платок.

– «Я не намерен унижаться, снисходя до беседы с ним»,– ответил Плут[100].

– Ведь он чертовски славный парень, – пропела Бонни, ударив по клавишам пианино.

– Ведь он чертовски славный парень, – подхватил Эбби.

– Мы все того же мнения! – крикнула Джо.

– Ну будет, будет вам, ребята, – сказал Сэм, однако в глазах его стояли слезы, и, к удивлению детей, он вдруг как будто состарился. Вокруг глаз появились новые морщинки, и в это мгновение его усталое лицо с впавшими висками стало похожим на красновато-коричневое бугристое и шершавое лицо