Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Как только косичка снова отросла, он начинает выходить на улицу, когда захочет. Иногда Ингеборг кажется, что она замечает, как он морщится от боли, когда садится в определенном положении, прижимая правую ладонь к ребрам на левом боку. Ингеборг не раз думала, не замешаны ли в этом те двое, хотя и понимает, насколько это абсурдно. Весь этот город полон мужчин с недобрыми намерениями.
Свет постепенно меркнет, хотя до вечера февральской субботы еще далеко, и кажется, что во дворе, на дне которого стоит и смотрит вверх Ингеборг, давно наступили сумерки. Легко можно усомниться, дотягиваются ли сюда вообще солнечные лучи. Она прислушивается, но не слышит демонстрантов: ни криков, ни малейшего отзвука барабанов. С неба бесконечно медленно падают огромные редкие снежинки.
Колонка взвизгивает, как раненый зверь, когда она берется за ледяной рычаг, у них есть чай, немного картошки и они сами. У нее кривится рот. И да, еще клопы.
Когда она ставит ведро под ржавый кран, она замечает движение в подворотне. Первая ее мысль: «Те двое», — тут же сменяется другой, потому что она понимает, что это женская фигура. Теперь Ингеборг думает: «Какой счет она принесла?» Отмечает, что это молодая девушка. Не ее сестра Бетти София. Другая, посланная кем-то, кому они задолжали. Тут Ингеборг приходит в голову мысль, что незнакомка, возможно, зашла в подворотню передохнуть. Возможно, она работает семь дней в неделю с раннего утра до позднего вечера. Падает на постель в ледяной каморке размером с гроб и едва успевает почувствовать под собой матрас, как уже снова должна вставать. Единственный отдых для нее — пять дней летом, когда ей разрешают навестить родных в деревне и помочь со собором урожая, и еще те короткие перерывы, которые она делает тайком, прячась в подворотне вроде этой. В таком случае Ингеборг будет последней, кто погонит ее прочь.
Долгое хрупкое мгновение, похожее на снежинку перед ее лицом, Ингеборг видит в незнакомке подругу. Она выпускает рычаг колонки и идет к воротам. Девушка закутана в платки, словно мумия. Теперь Ингеборг различает, что она держит что-то в руках. Она принесла им еды? Но кто послал ее? Даниэльсены? Одна из состоятельных семей города? Те, кто приглашал Саня в Сендермаркен, чтобы за столом присутствовала диковинка?
Девушка стоит неподвижно.
— Ты Ингеборг? — спрашивает она.
— Да. А ты кто?
— Ты знаешь китайца… Саня?
— Ты знаешь Саня?
Голос Ингеборг звучит будто эхо сказанного девушкой.
— Это его, — говорит она.
— Ты о чем? — спрашивает Ингеборг.
— Просто возьми.
Девушка протягивает сверток, Ингеборг машинально поднимает руки и ахает, не в силах выговорить ни слова. Она стоит в подворотне и смотрит вслед незнакомке, выходящей за ворота, повесив голову. Сверток теплый и весит больше, чем хлеб. Когда что-то шевелится в руках, Ингеборг чуть не роняет свернутый из одеяла кулек и делает шаг назад. Она слышит внутри чмокающий звук и видит клочок угольно-черных сальных волос.
Ребенок. Она зажмурилась и покачала головой, но сомнений нет.
Ингеборг держит сверток на вытянутых руках. Пошатываясь, идет обратно к колонке. Вспоминает, как в детстве они с Петером стояли у колодца на Тагенсвай и смотрели, как камушки падают вниз, чтобы услышать далекий всплеск. Мысль вызывает у нее смутное беспокойство.
Она входит в квартиру, посматривая на свои руки и удивляясь, как это она одновременно смогла удержать и ведро, и ребенка. Сань отворачивается от окна, но Ингеборг не поднимает глаз. Сначала ставит ведро у жарко полыхающей печки, а после короткого колебания кладет сверток с младенцем на кровать.
— У тебя родился ребенок, — говорит она, подходя к окну.
Кажется, ее удивляет, что Копенгаген все еще там, внизу. Темный след, оставленный демонстрантами, постепенно исчезает под тонким слоем снега. Она чувствует взгляд Саня на своем лице, но сама не может смотреть на него.
Он не подходит сразу к ребенку. Скользит вокруг стола и садится на корточки перед печкой, подбрасывает в нее пару щепок и смотрит в огонь, потом наливает воду из ведра в чайник и ставит его кипятиться. Подготавливает чайные листья, кувшин, чайнички, мисочку. Сгибается, заходясь в кашле.
Ингеборг уже забыла, как выглядела эта девушка. Она никогда не сможет узнать ее на улице. Помнит только мокрые бегающие глаза и покрасневший кончик носа. Она понятия не имеет, как выглядит ее тело, упрятанное под многими слоями одежды. Ингеборг тошнит, когда она представляет Саня голым рядом с другой женщиной, и все же она не может остановить поток мысленных картинок. Она видит его голову между незнакомых бедер, чужие пальцы на его косичке и белый зад, который раз за разом скачет на нем, видит, как чей-то взгляд блуждает по его безволосой золотистой груди, поднимается по тонкой шее к красивому напряженному лицу с закрытыми от наслаждения глазами.
— Как ее зовут? — спрашивает Ингеборг.
— Это мальчик, — говорит Сань.
Ингеборг слышит, как Сань моет руки, и видит уголком глаза, как он приближается к кровати. От ее дыхания на стекле появился большой запотевший овал. Она задерживает выдох, пока ребенок не испускает кудахчущий звук, от которого губы Ингеборг невольно растягиваются в улыбке. Она улыбается, чувствуя, как по щекам бегут слезы.
Она плачет, потому что понимает: ничто не будет так, как она мечтала. Но есть и другая причина для слез. Она плачет еще и от облегчения. Ее просто распирает от счастья. Никогда еще она не чувствовала себя настолько живой и свободной, как в этот момент.
Ей вспоминается кошмар, который она пыталась забыть и который неясной тревогой затаился в теле. Ей снилось, что она проснулась от жуткой боли внизу живота. Она не стала будить ни Саня, ни Теодора, ни Дортею Кристину, ни других членов семьи — в ее сне они жили все вместе — и с трудом добралась до туалета во дворе. Когда она уселась и задрала нижнюю рубашку, между ее бедер высунулась пара окровавленных когтей. Она закричала, и из нее вылезла слепая покрытая чешуей голова. Чем громче она кричала, тем дальше тварь проталкивалась наружу.
Когда они с Санем любили друг друга, что-то в ней противилось этому. Вот почему она прибегала к уловкам до, во время и после соития. Она боялась забеременеть. В ее голове гремели слова: нельзя смешивать расы. Ей все уши прожужжали об этом. Что это все равно что смешивать воду и растительное масло; хуже, от этого родятся дегенераты со слишком короткими руками и ногами или вовсе без них, с
